Альберт Мальц – Однажды в январе (страница 25)
— Может, за двенадцать, может, немного больше.
— Немецкие или русские? — нетерпеливо спросил Норберт.
— Пока трудно говорить. Может, тот и другой.
— А как же ты ночью отличил, что орудия русские?
— Потому что ночью я слышал «катюша». А сейчас нет.
— А ну тише...
Когда Клер вошла в комнату, Лини предостерегающе прижала палец к губам, потом знаками предложила ей поесть. Клер кивнула.
— Ты говоришь — звуки пронзительные, частые? — спросил Норберт.
Андрей кивнул:
— Очень быстрый. Вот так.— И он несколько раз отрывисто свистнул.
Лини принесла миску с едой, села рядом с Клер и шепнула ей:
— Они слушают, не стреляют ли «катюши». Это такие...
— Знаю. Слушала ночью вместе с Андреем,— так же шепотом ответила Клер и, встретив ошарашенный взгляд Лини, широко улыбнулась.
— Ты вставала ночью, вы были вместе?
Клер кивнула.
— Что-нибудь произошло?
— Не то, что ты имеешь в виду.
— Ну как, я права или нет?
— Ты о чем?
— Его к тебе тянет?
Клер кивнула.
— Ха, ну что я тебе говорила!
— А так, что стал мне очень дорог и близок. Впрочем, тут все гораздо глубже, дело не только в этом.
— А в чем же?
— Потом скажу. Как мне быть с Отто? Он сегодня какой-то шальной— прямо как кот, хвативший валерьянки.
— Ну у тебя, француженка, опыт немалый — знаешь, как себя держать.
— Только не с изголодавшимися мужчинами на кирпичных заводах.
Лини ухмыльнулась:
— Он потому так сердито сопит, что я напрямик ему сказала: Норберт мне больше по душе.
— Ах вон оно что, очень мило! Вот спасибо. Я тебе тоже как-нибудь подложу свинью.
— Он до того меня разозлил, что я не удержалась, с языка сорвалось. Рано или поздно ему все равно пришлось бы узнать.
— По мне, лучше бы поздно.
Лини опять ухмыльнулась.
— А по мне, наоборот. Ты-то сумеешь его осадить. Ну как, помассировать тебя?
— Потом.
— Кто-нибудь слышал «катюша»?— спросил Андрей.
Все покачали головами.
— В конце концов, что за разница, чьи эти орудия? — рассудил Норберт вслух.— Ясно одно: сейчас русские ближе, чем были позавчера. Остальное неважно.
— Юрек! —вдруг воскликнула Клер.— Зеркало!
В комнате сразу же воцарилась напряженная тишина. Медленно, театральным жестом Юрек извлек из кармана прямоугольное зеркальце и, чуть улыбаясь, оглядел остальных.
— С кого начнем?
Лини показала на Клер:
— Она вспомнила первая.
Когда Юрек направился к Клер, на нее вдруг напал нервный смешок. Неожиданная эта реакция удивила ее еще больше, чем остальных, потому что была совершенно непроизвольна. Она даже не протянула руки за зеркальцем, сидела, уставясъ в одну точку, и хихикала.
— Эй, что это на тебя нашло? — удивилась Лини. Ее тоже стал разбирать смех.
— Сама не знаю...
Клер затряслась всем телом. Выглядело это до того нелепо, что остальные так и покатились со смеху. Чем судорожней смеялась Клер, тем громче заливались остальные, комната сотрясалась от утробного смеха — и вдруг он стих: хихиканье прекратилось так же внезапно, как началось. Клер сидела неподвижная, безмолвная, по впалым щекам катились слезы.
— Ой, ну что за дурочка!—Лини порывисто обняла ее одной рукой.— Чего ты так боишься посмотреться в зеркало?
— Я увижу там мусульманку,—еле слышно выговорила Клер.—• Не хочу!
— Скажите какое тщеславие!
Андрей заговорил по-русски — горячо, нежно:
— Вы увидите там женщину, которая в моих глазах — красавица.
Губы Клер чуть дрогнули в благодарной улыбке, но она покачала головой.
— О господи, что за чувствительность!—воскликнула Лини.— Юрек, давай его сюда.— Улыбаясь, она поднесла зеркальце к глазам, и у нее перехватило дыхание, на лбу пролегли глубокие складки. После короткого молчания она пробормотала:—Да-a, красавицей я никогда не была, но все-таки...— И, возвращая зеркальце Юреку, с грустью добавила:—Может, Клер и права. Лучше сначала поправиться хоть немного.
Юрек, успевший тем временем разглядеть себя, сообщил куда более веселым тоном:
— А я не особенно переменился. Я был в лагере не так долго, и мне кое-что удавалось «организовывать».— Он вертел зеркальце, стараясь получше рассмотреть чуть отросшие волосы.— Седины нет, значит, еще могу быть школьником, та-а-к?—-Он рассмеялся, протянул зеркальце Андрею: — Поглядишь на себя или тоже боишься?
— Я не боишься,— ответил Андрей, но, когда он увидел свое отражение, улыбка его превратилась в гримасу боли. Он затряс головой, что-то пробормотал по-русски, потом, ни на кого не глядя, сердито протянул руку с зеркалом.
Отто занервничал:
— Ну что, родная мать не узнала бы, а? Эй, Норберт, ты или я?
— Давай сперва ты,— ответил Норберт с коротким принужденным смешком.— Меня что-то не очень тянет.
Отто, явно сделав над собой усилие, взял зеркало.
— Представить себе не можете, ха-ха, какой я был прелестный малыш.— И, рассмеявшись вместе с другими, добавил:—Хорошо еще, что я сейчас как следует подзаправился. После семи лет для такого зрелища надо набраться сил.— И он быстрым движением поднес зеркальце к глазам. Лицо его выразило крайнее недоумение. Он все смотрел и смотрел на себя, затем повернулся к Норберту, словно бы ожидая, что тот объяснит ему необъяснимое, и снова уставился в зеркало. У него вырвался полузадушенный крик:—Но ведь мне только двадцать четыре!—И он завыл, запричитал, будто у открытой могилы.— Нет, не могу поверить. Не узнаю себя. В последний раз я видел в зеркале мальчика, а это тридцатипятилетний мужчина. Неужели я выгляжу на тридцать пять? — И, повернувшись к остальным, крикнул совсем по-детски:—Ужас какой! Вот ужас, а?
В его словах каждый почувствовал отзвук своего собственного заветного желания — бесплодной надежды обратить время вспять, чтобы погибшие были живы, чтобы страшные злодеяния, свидетелями и жертвами которых они стали, не были совершены.
— Ах, Отто! — воскликнула Клер с острой жалостью.— Все мы выглядим старше своего возраста. Но дайте срок — отдохнете, поправитесь, волосы отрастут, и вы будете выглядеть ненамного старше своих двадцати четырех.
— Нет, я и выглядеть буду старше, и в самом деле буду старше! — в отчаянии выкрикнул он.— У меня украли юность, лучшие годы жизни, их уже не вернуть, они пропали!