Альберт Лашёв – Верните мужчину (страница 3)

В текстах «ашера» стала означать культовый столб, деревянный шест — вещь, а не личность. Греческие переводчики пошли дальше: в Септуагинте она стала «рощей». Латинская Вульгата закрепила: lucus, роща. Поколения читателей Библии веками читали, как благочестивые цари вырубают рощи, — и не подозревали, что под рощей похоронена Жена Бога.

Её не развели с Яхве. Развод оставил бы запись. Её стёрли — превратив в мебель, потом в ландшафт.

Это и есть ампутация. Первая операция на небе. Дата завершения известна с точностью до десятилетий: между реформой Иосии (около 622 года до н.э.) и послепленной редактурой Писания женское начало было удалено с израильского неба — хирургически, с зачисткой следов.

Дух меняет пол.

Оставался последний носитель женского — в самой грамматике.

Дух по-еврейски — руах. Слово женского рода. «Руах Элохим носилась над водами» — в первой строке Бытия над бездной носится она. Дух, дышащая, веющая — грамматически и образно женская.

Сирийские христиане первых веков ещё помнили это: в древнейших сирийских текстах Дух Святой — «она», и есть тексты, где Дух прямо назван Матерью.

Но Писание перевели на греческий — и руах стала пневма. Средний род. Оно.

Потом на латынь — и пневма стала спиритус. Мужской род. Он.

Два перевода — и последний след женского на небе сменил пол. Не по решению собора. По решению грамматики — самой тихой и самой неотменимой из всех властей. К Никее переводить было уже нечего: Отец, Сын и — Дух мужского рода. Троица без единого женского лица. Небо, впервые за всю историю человеческих небес, стало однополым полностью.

И снова — второй акт той же операции.

Пока Дух была «она», у молящегося мужчины было к кому приходить с тем, с чем мужчина к мужчине не приходит. Сирийские тексты, называвшие Дух Матерью, — это не поэзия. Это рабочая архитектура души: утешение имело женское лицо, и обращаться к нему было не стыдно.

У мужчины, который обращался к Духу-Матери, было в душе особое место. Тёплое. Он знал: там его выслушают — не оценивая, не проверяя на прочность, не спрашивая, почему он не справился. Там его поймут раньше, чем он договорит. Воин мог прийти туда с дрожью, судья — с сомнением, отец — с бессилием, и никто из них не переставал от этого быть мужчиной. Это место было встроено в него, как очаг встроен в дом. Оно грело изнутри — даже когда снаружи была зима.

Когда Дух стал «он» — у мужчины не осталось на небе ни одного женского лица. Вообще ни одного. Его страх, его горе, его потребность быть принятым без оценки — всё это теперь надо было нести мужским фигурам: Отцу-судье и Сыну-жертве. То есть — по сути — не нести никуда.

А то место в душе никуда не делось. Его нельзя удалить переводом — оно встроено глубже грамматики. Оно осталось — но теперь в нём пустота. Очаг, из которого вынули огонь: ниша есть, тепла нет. Мужчина чувствует эту пустоту всю жизнь — как сквозняк из комнаты, которую он не помнит. Он пытается заполнить её работой, победами, алкоголем, молчанием. Не заполняется. Потому что место это было сделано не под победы.

Оно было сделано под Мать. И оно ждёт до сих пор.

Посмотри на современного мужчину, который не умеет просить утешения и называет горе стрессом. Принято считать, что его таким воспитал отец. Но отца таким воспитало небо, на котором за полторы тысячи лет до него не осталось никого, кто утешает. Мальчику некому было молиться о слабости — пятьдесят поколений подряд.

Премудрость, которая играла.

И ещё один след — последний в этой главе.

В книге Притч, в восьмой главе, говорит Хохма — Премудрость. Женщина. Она говорит о себе: Господь имел меня началом пути своего, прежде созданий своих; я была при нём художницею, и была радостью всякий день, играя перед лицом его во всякое время.

Была при нём. Художницею. Играя.

Греки назовут её Софией. Гностики — те самые, чьи книги не прошли фильтр и пролежали в кувшине до 1945 года, — будут говорить о ней как о живом женском лице Полноты. Официальная же традиция поступит с Премудростью так же, как с Ашерой, только мягче: не сожжёт, а переопределит. Объявит «атрибутом». Свойством. Не личность — качество.

Художницу, игравшую перед лицом Бога, перевели в свойства характера.

Парадокс, который всё подтверждает.

Внимательный читатель уже должен был задать вопрос. Если именно в Израиле женское начало стёрли с неба первым — почему именно у евреев женщина сохранила то, чего она лишилась почти везде?

Еврейство передаётся через мать. Не через отца — при всём патриархате текстов. Раввинистический закон зафиксировал это твёрдо: еврей тот, кто рождён еврейкой. Отец определяет колено и статус — мать определяет саму принадлежность к народу. Бытие — через неё.

Каждую пятницу вечером еврейский муж поёт жене «Эшет хаиль» — гимн из книги Притч о жене доблестной, чья цена выше жемчугов. Сама Суббота — царица и невеста: её встречают, как встречают женщину. Свечи Субботы зажигает она. Дом — её храм, и это не метафора вежливости: после разрушения Храма домашний стол прямо назван заменой жертвенника.

А в мистической традиции женское вернулось даже на небо — под именем Шхина, Присутствие Божие, о котором каббала говорит в женском роде и которое, по преданию, ушло в изгнание вместе с народом.

Как это совмещается со стиранием Ашеры?

А вот как — и это, возможно, самое честное место всей главы. Стирали не женщину. Стирали её самостоятельное место на небе — её престол рядом с престолом, её жриц, её прямой канал, не подконтрольный посреднику. Но сам народ — тот, что писал и переписывал эти тексты, — прекрасно знал то, что знали все древние: жизнь идёт через женщину. Нить — у неё. И, убрав её с неба, её оставили у очага — больше того, очаг закрепили за ней законом, песней и свечами.

Получилась конструкция, которую стоит разглядеть, потому что она станет образцом для всех последующих систем: женщина — почитаема, необходима, воспета. И — переведена с неба в дом. Из престола — в очаг. Из жрицы — в хранительницу. Канал не отрицали. Его локализовали.

И — снова смотри на вторую половину сделки, потому что она здесь видна как нигде.

Локализовав женщину в доме, всё внешнее повесили на мужчину — целиком. В синагоге миньян — кворум для общей молитвы — считается только по мужчинам: десять мужчин, и ни одна женщина не в счёт. Публичная молитва — его обязанность. Изучение Закона — его обязанность. Шестьсот тринадцать заповедей — и большинство предписывающих, связанных временем, лежат на нём. Женщина от многих освобождена — у неё нить и очаг. Он не освобождён ни от чего — у него весь фасад мироздания.

Это честная конструкция — честнее многих последующих: каждому своя половина, и его половина названа вслух. Но заметь, что уже здесь произошло с мужчиной: его связь с Богом стала службой по расписанию. Регламентом. Списком обязанностей. У неё — свечи, тишина и пятничный вечер. У него — кворум, устав и долг.

Её канал локализовали. Его канал — формализовали. И формализованный канал — это уже наполовину закрытый канал: расписание вытесняет встречу.

Народ, проводивший первую ампутацию, сам же сохранил у себя память о том, что ампутированное — жизненно. Это и есть лучший враждебный свидетель: система, стирающая Богиню, не смогла стереть её функцию даже у себя дома — и вынуждена была закрепить эту функцию законом.

Нить судьбы — помнишь Мойр, Парок, Макошь? — никуда не делась. Её просто внесли в дом и закрыли дверь.

А христианство — мы увидим это в следующих главах — не унаследует даже этого баланса. Оно заберёт у женщины и очаг: безбрачное священство, монастырь, целибат. А её небесную функцию выдаст мужчине — как должность.

* * *

Подведём итог главы — по нашей шкале достоверности, как всегда.

Доказано физическими объектами: у Эла была супруга Атират (таблички Угарита); израильтяне VIII века благословляли «Яхве и его Ашерой» (Кунтиллет-Ажруд, Хирбет эль-Ком); Ашера стояла в Иерусалимском Храме и была оттуда вынесена (свидетельство враждебного летописца).

Доказано текстологией: в древнейшей версии Песни Моисея Яхве получает удел от Эльона как один из сынов Божиих (Кумран против масоретов); титулы Эла перешли к Яхве; руах женского рода стала духом мужского через два перевода.

Реконструкция — и я называю её реконструкцией: последовательность операции. Сначала сын поглощает отца и наследует небо вместе с Госпожой. Затем Госпожу выносят из Храма и сжигают. Затем её имя превращают в столб и в рощу. Затем грамматика убирает последнее женское слово. Четыре хода — несколько столетий — и чертёж, по которому человечество строило себя десятки тысяч лет, обрезан наполовину.

Вопрос, на который эта глава не отвечает — и который поэтому становится главным:

работа богинь после ампутации никуда не исчезла. Утешать, рождать смысл, хранить очаг, держать нить — всё это по-прежнему было нужно людям каждый день.

Кто теперь должен был это делать?

Ответ известен. Он читает эту книгу.

Следующая глава — о том, как чужую ношу укладывали ему на плечи. И почему он до сих пор не знает, что несёт не своё.

ГЛАВА 3. ПЕРЕКЛАДКА.

Лето 431 года. Малая Азия, город Эфес.

Запомни место. Эфес — это город Артемиды. Здесь стоял её храм — одно из семи чудес света, центр культа Великой Богини, к которому шли паломники со всего Средиземноморья почти тысячу лет. К 431 году храм уже лежал в развалинах, культ был запрещён, жрицы разогнаны.