Альберт Иванов – Летучий голландец, или Причуды водолаза Ураганова (страница 72)

Действительно, несерьезное название! У них вообще глупые имена судов любого водоизмещения. «Любовь», «Надежда», «Улыбка» или там «Королева». То ли у нас: «Грозный», «Яростный», «Отважный»! Когда идет какой-нибудь наш «Гремящий», его на весь океан слышно от рева двигателей либо от грохота посуды, которую моют на камбузе!.. Туго у них с названиями. Но и одно достоинство имеется: никогда не переименовывают. Если уж назвали посудину «Клим Ворошилов», то хоть окажись он распоследним гангстером, — святое имя оставят. Они даже городам названия никогда не меняют. Вон свой Сент-Петерсберг (по-русски, Санкт-Петербург), где знаменитый Марк Твен когда-то жил, в Ленинград не переименовали! И звучное имя Марк-твенск тоже городу не присобачили.

Я сказал: достоинство. А, с другой стороны, и они не правы. Скучно живут. Без ошибок — нельзя. Раз десять ошибешься, зато потом никаких сомнений.

Ну, Бог с ними. У них свое, у нас свое. В одну телегу впрячь не можно коня и трепетного лося, — как говорил поэт. Вернемся к нашему боцману.

Горюет он потихоньку у борта на нижней палубе. На глазах слезы и мерцанье от светящихся тропических медуз. И неожиданно слышит он какой-то мерный плеск. Похоже, кто-то веслами лихо наворачивает. Глядит боцман — шлюпка показалась.

Как только шлюпка попала в свет бортовых огней корабля, боцман обомлел. На веслах была… Настасья Филипповна, его пропавшая жена. Похудевшая, помолодевшая, загорелая и обветренная. Почти такая же, как в девичестве, когда они познакомились. В красной косынке, в тельняшке, напевает что-то морское.

— Я знала, что ты меня искать будешь, — говорит. — Я теперь вольная птица. Не ищи меня больше!

И не успел он и слова вымолвить, как шлюпка мгновенно повернула и исчезла в наползающем тумане.

— Когда домой-то вернешься? — только и успел он крикнуть ей вслед.

Только и донесся ее отдаленный смех в ответ. Вроде как: нашел, мол, о чем спрашивать.

Долго стоял Нестерчук сам не свой на палубе, до боли вглядываясь в ту сторону, где растворилась шлюпка. Ничего… Лишь мокрые клочья тумана, соленого на вкус.

— Я так понял, — тихо сказал мне боцман, — ушла в дальнее бессрочное плавание. Ты не знаешь: ведь она в юности мореходку кончила. Столько насмешек от ребят выдержала! А после первого же плавания уволилась. Девушка на корабле, представляешь? Все пристают, лезут. Вот она и протрубила почитай всю жизнь паспортисткой в конторе, куда ее тесть приткнул. А сама небось все о море мечтала, меня всегда жадно расспрашивала и книги покупала исключительно морские…

— Ты только успокойся, — посочувствовал я ему. — Ну, почудилось — столько об этом думал.

— А это почудилось? — И показывает мне две сотни долларов. — После вахты у себя под подушкой нашел. У нее перед поездкой ровно 200 было!

— Не заливай, — рассердился я. — Мог сам накопить.

— И это мне тоже почудилось?! — вскипел он, протягивая мне новенький красный заграничный паспорт.

Я взял и машинально раскрыл. Это был документ на имя его жены с фотографией, с американской визой!..

Я остолбенел. Не могла же Настасья Филипповна, при всех ее пробивных способностях, пересечь две границы без паспорта: в СССР и США!

— Под своей подушкой и обнаружил, — устало сказал боцман, — а деньги внутри вложены.

Да уж, против паспорта не поспоришь. Выходит, и впрямь ничего не присочинил Нестерчук, простой человек.

Вот так иногда мечты-то сбываются, терпит кто-то, терпит, наступает на горло собственной песне, а потом как вдруг запоет! И как!!

Счастливого тебе плавания, вольная птица…

Интересно, куда тот катер делся? И где она ту шлюпку нашла? И что с ее спутницей стало?..

Дурацкое все же название у катера — «Уичкрафт». По-нашему, «Колдовство».

1984, 1991

БОЛЬШИЕ И МАЛЕНЬКИЕ

Повесть

Это было в один из тех летних воскресных дней, когда многие уезжают за город и Москва заметно пустеет. Мы с самого утра завалились своей обычной компанией в замечательно свободные московские «Можайские бани».

Разгоряченные после парилки, накинув простыни с черным банным клеймом — у кого на плече, у кого на груди или на колене, — мы удобно устроились в предбаннике и охлаждались пивом. С некоторых пор, во исполнение известного антиалкогольного постановления, пиво внизу, в буфете, качать перестали, и поэтому приходилось запасаться своим: каждый принес по несколько бутылок.

Разговор зашел о любви. От кучерявого детины Глеба ушла жена.

— И чего я так переживаю, — удивлялся он, — может, я ее люблю, дуру?

— Кучеряво жить не запретишь, — посмеивался над ним толстяк Федор.

— Расскажу-ка я вам, братья-литодомы, — пришел в благодушное настроение Ураганов после первого, однако, мощного глотка пива, историю большой любви. Не побоюсь сказать, любви возвышенной. С борьбой, похищением, погоней! Иначе я бы все не запомнил, тем более в мельчайших подробностях.

— А почему сразу — литодомы! — как всегда, запоздало обиделся толстяк Федор. — Они кто?

— Моллюски-бурильщики. Просверливают самые крепкие камни. Так и вы, наверное, своих жен грызете поедом. Сам такой — знаю.

Ураганов сделал второй, осушающий, глоток, так что лишь чудом не выпало внутрь дно бутылки, и продолжил:

— Эту историю рассказал мне молодой ялтинский боксер — Витя Коршунов. Вообще-то он электромонтер, а боксирует, как и я, просто для себя, чтоб не раскисать. Познакомились мы с ним в ялтинском порту, когда наш «Богатырь» туда в очередной раз зашел. Ну, мы с ходу подружились, так бывает — с настоящими людьми, — самодовольно заметил Ураганов. — Витя только что с Южного полюса в отпуск домой прибыл. Как его туда занесло?.. Всему свое время…

Пляжей в большой Ялте не сосчитать! Дикие и культурные, городские и ведомственные, творческие и партийные… А уж спасательных станций и пунктов и подавно не счесть.

Витин друг, Юрка, в то лето работал спасателем на небольшом пляже, отделенном от соседнего металлической сеткой. Было Юрке двадцать лет, а рост у него был ниже среднего.

В тот знаменательный день его дежурства… Нет, лучше начнем по-другому. Во всем самое главное — детали, даже в моторе.

Итак, заканчивался обычный день Юркиного дежурства. Какой-то пьяный тип направился к морю и, вздрогнув, застыл на месте. С плаката на него смотрел грозный глаз, а здоровенный палец указывал прямо в упор. Большими буквами было написано: «Не лезь, курортник, пьяным в море! Твоих друзей постигнет горе!» Пьяный обиделся, шагнул сквозь дыру в сетке на соседний пляж и гордо ринулся в воду.

— Тону-у! — отчаянно барахтаясь, вскоре завопил он. К нему кинулся рослый сосед-спасатель и мгновенно выволок на берег.

— А ведь мог его спасти — ты! — подчеркнул начальственного вида человек с кожаной папкой, сурово глядя на Юрку. — Ты уже месяц на должности, а никого не спас.

— Не тонут, — ответил Юрка.

— Откуда знаешь?

— Слежу… — Разговаривая со своим начальником, Юрка зорко смотрел в сторону моря.

— Плохо следишь. Вон у него только за истекшую календарную неделю на восемнадцать тонущих семнадцать спасенных. — И добавил: — Один выплыл сам.

— Ему нравится спасать, — хмуро ответил Юрка, взглянув на соседа-спасателя, который уже весело болтал за сеткой с девицами.

— А тебе не нравится? Какой же из тебя спасатель! Но Юрка знал свое дело. Когда бесштанный карапуз вдруг полез в воду, Юрка был тут как тут. Мгновенно надел ему вокруг пояса надувную резиновую лягушку и, окликнув его маму, заигравшуюся в карты, вернулся назад.

— Мне нравится, — сказал он, — когда спасать не надо.

— По мировой статистике, на каждых двух утонувших — четверо спасенных. Работают люди. А вот ты зарплату получаешь зря! — отрубил начальник.

Но Юрка уже опять был у воды. Толстый мужчина с опаской решался: нырять или не нырять. Юрка вручил ему спасательный жилет и вновь вернулся к начальнику.

— Разве я виноват, что у меня никто не тонет!

— Мне вот срочно надо сводку давать, — рассердился тот. — А что я о тебе напишу? У тебя в графе: утонувших — ноль, спасенных — ноль!.. Придется два пляжа объединять, — задумчиво произнес он, — и одну единицу спасателя сократить.

К их разговору невольно прислушивалась девушка, по шею зарывшаяся в песок.

— Вот окунусь, — начал раздеваться начальник, — и будем решать вопрос.

На девушку с интересом поглядывали двое парней, высоких и красивых.

Начальник пошел купаться, а Юрка сел на песок рядом с ней, по-прежнему не сводя глаз со своего участка. Малыши плескались в лягушатнике на мелком месте, ограниченном канатами с разноцветными шарами. Подростки плавали недалеко от берега, держась за пенопластовые доски. А хорошие пловцы играли в мяч у дальних буйков.

На пляже стояли всевозможные плакаты с язвительно нарисованными фигурами и предостерегающими надписями — вроде: «В воде друг дружку наблюдайте! Тонуть друг дружке не давайте!»; «Сигналы криком подавать, чтоб знать, кого и где спасать!»; «Мать! Не забудьте про дитя! Купаться любит он шутя!»; «Не забывайте все про гласность, когда подстережет опасность!»

— А правда, почему вы никого не спасаете? — спросила Юрку девушка. Он краем глаза глянул на нее.

— Спасать — это последнее дело.

— А почему у вас такие стихи странные?

— Стихи — начальника. Я только рисую.

— Вы думаете, вас все-таки уволят? — задумчиво спросила она.

— Если пляжи объединят, то конечно, — машинально ответил Юрка. — И тогда действительно начнут тонуть. — Он покосился на своего коллегу за оградой, ретиво развлекающего девиц.