Альберт Гареев – Цена Дома (страница 1)
Альберт Гареев
Цена Дома
Вечерний город N остывал неохотно. Весь день он впитывал в себя жар и теперь не хотел его отпускать, удерживал его в потрескавшемся асфальте, прогретых бордюрах, в кирпичных стенах, которые ещё отдавали ладони тёплым, чуть липким теплом, если к ним приложиться. Воздух в узких улицах уже стал прохладным, но оставался сухим, с привкусом пыли, бензина и сырой штукатурки. В промежутках между домами стояла такая плотная тень, что через неё приходилось не просто идти, а перешагивать, словно через неглубокую воду, на дне которой может оказаться что угодно. Каждый раз, когда подошва пересекала границу света и темноты, ступня на долю секунды замирала, голень чуть напрягалась, как перед шагом в яму, глубину которой не измерили. Фонари уже успели зажечься, но их жёлтый свет не разгонял остатки дня, а только вырезал отдельные пятна из сгущающихся сумерек.
Он шёл по этому городу так, как входил в любой другой: чуть замедлив шаг, внимательно прислушиваясь не столько к звукам – гулу машин, редким голосам, хлопкам дверей, – сколько к тому, как всё это отзывается внутри тела. Каждые несколько шагов он проверял невидимый список: дыхание ровное, мышцы расслаблены, ни одна не забилась в спазм, голод не рвёт изнутри, не царапается, а только тихо шевелится – плотное, тёмное ощущение где-то под рёбрами, его собственная внутренняя тень, с которой он родился и которую из удобства называл голодом. На вдохе воздух цеплял горло сухим слоем пыли; на выдохе в грудной клетке откликалась короткая тугая нота, как если бы в нём самом что-то лениво повернулось на другой бок.
Высокий, без резких линий, но собранный; чёрное пальто, которое не цеплялось за редкие ветки облезлых кустов и не притягивало к себе чужие взгляды дольше, чем это неизбежно; рубашка, словно только что выглаженная, хотя он шёл уже не первый час; ботинки, к которым почему-то не липла дорожная грязь. В его лице было мало того, за что обычно цепляются глазами в толпе: ни броской, «афишной» красивости, ни заметного уродства – только аккуратные, немного сглаженные черты, словно их рисовали по памяти. Но глаза не совпадали с этим нейтральным набором: светлые, спокойные, слишком внимательные, они задерживали взгляд на людях на долю секунды дольше, чем принято, не разглядывая лицо, а отмечая то, что идёт от человека в воздух – запах усталости, едва ощутимую тревогу, тугую ноту скрытой агрессии. Иногда, когда он проходил мимо, у людей чуть дергалось плечо или пальцы, будто кожа опережала сознание и первой реагировала на этот взгляд.
Его звали Адам. Этого имени в каждом городе ему хватало – достаточно точного, чтобы за него зацепились те, кому нужно, и достаточно общего, чтобы от него легко отстали все остальные. Для города N этого тоже было достаточно.
Утром он уже решил, что это будет «очередной город N» – без имён, без легенды, просто ещё одна точка, где вокзал пахнет тем же самым кофе из автоматов, потной одеждой, человеческой усталостью и слегка протухшей надеждой, одинаковой на всех перронах. Но к вечеру ощущение сдвинулось: фон здесь был не таким, как в тех местах, куда он обычно попадал. В воздухе оставалось больше остаточного холода, чем тепла, больше той тихой, вязкой пустоты, которая появляется там, где долго и методично выкачивают страх, вытаскивая из людей самое сочное, а обратно оставляя только оболочки, наученные двигаться по привычке. Эту пустоту он чувствовал кожей: на открытых участках рук время от времени пробегала сухая, без мурашек, волна, как от сквозняка в коридоре, где плотно закрыты все двери.
Та самая внутренняя темнота под рёбрами, до этого лежавшая ровным, привычным грузом, едва заметно сдвинулась в эту сторону. В левой стороне грудной клетки на миг отозвалось глухим тянущим ощущением, будто из глубины медленно провели ногтем по внутренней поверхности.
На углу, возле заброшенного киоска с выбитым стеклом и облупившейся вывеской «Мороженое», он остановился не сразу. Сначала взгляд зацепился за свет: один из уличных фонарей уже мигал – его включили ещё до того, как сумерки окончательно провалились в ночь, – и он выдавал неровную, судорожную пульсацию, так что пространство перед киоском то уходило в густую, вязкую тень, то резко выдергивалось в жёлтое пятно. В моменты темноты чернота перед ним уплотнялась так, что глаза на долю секунды не успевали перестроиться, и в этот короткий провал мышцы спины сами чуть собирались, готовясь к чему-то, чего не видно. Фигуры, стоявшие там, при каждом таком всплеске света менялись: то обретали чёткие контуры, то расплывались, становясь пятнами, и в одном из миганий Адам успел заметить, как у кого-то из них лицо сместилось на долю мгновения, не совпав с линией шеи.
Их было пятеро.
Они держались полукругом, захватывая часть тротуара так, как свой собственный, давно отвоёванный плацдарм, где у каждого есть своя вытертая временем позиция. Пластиковые стаканы под ногами, смятые пачки, пара окурков, недодавленных ботинком, – всё это не создавало ощущения мусорной свалки, наоборот: походило на отработанный быт, на декорацию вечера, который повторяется много раз. Даже мусор лежал слишком привычно, без случайных, свежих деталей.
Первой бросалась в глаза темноволосая девушка, прижавшаяся лопатками к металлической стенке киоска. Короткие волосы торчали чуть небрежнее, чем это бывает у тех, кто просто спал днём; в брови поблёскивала небольшая серьга-кольцо, на шее – тёмный шнурок, на котором под тканью футболки угадывалось что-то тяжёлое и плоское. Она смеялась – звонко, с лёгким срывом на конце, как человек, который смеётся часто, легко, громко, но где-то внутри уже давно устал от этой же самой ноты и продолжает её по привычке, чтобы не менять весь рисунок. При каждом всплеске смеха у неё чуть напрягались мышцы шеи, на секунду проступали сухожилия, как у человека, который держит в узде что-то более резкое, чем шутка.
Чуть левее держался высокий парень с рыжеватыми спутанными волосами, такими, словно он постоянно трогает их руками, то сжимая в кулак, то закидывая назад. Плечи – угловатые, движения – немного дёрганые, зрачки расширены чуть сильнее, чем у остальных, как у того, кто хронически не высыпается или слишком часто смотрит в те места, на которые лучше не смотреть. В паузах между репликами он ненадолго замирал, и в эти секунды взгляд у него уходил куда-то в сторону, чуть выше их голов, будто он прислушивался к чему-то над фонарём.
Возле фонаря стояла девушка с распущенными тёмными волосами, босая, с туфлями в руке, в коротком чёрном платье; она время от времени переносила тяжесть с одной ноги на другую, и было видно, как босые ступни чувствуют холод камня – пальцы слегка поджимались, кожа на подушечках белела. Но обуваться она не собиралась – не потому, что было лень, а словно в самом факте босых ног на теплом ещё, шероховатом асфальте для неё было что-то принципиальное. Иногда она чуть сильнее прижимала пальцы к земле, как будто проверяла, не изменилось ли что-то в фактуре поверхности. У губ темнела аккуратная родинка; взгляд – не рассеянный, не пустой, а наоборот, чуть смещённый: казалось, она всё время наблюдает изнутри, отмечая, кто к кому стоит ближе, кто кого перебивает, кто в какой момент отводит глаза, словно рисует в голове невидимую схему связей. Когда Адам подошёл ближе, её взгляд на секунду скользнул по нему и так же спокойно ушёл дальше, но пальцы на свободной руке непроизвольно сжались в слабый кулак.
Ещё один – крупный, широкоплечий, с коротко остриженными волосами, в тёмной толстовке, подчёркивающей тяжёлые руки; он молчал, покачиваясь с пятки на носок, и всё, что исходило от него, – это плотное, терпеливое присутствие, как от пса, которого давно приучили ждать команды, но внутри которого всё равно дрожит тугой, плохо спрятанный нетерпеливый рывок. При каждом покачивании носок ботинка почти касался нарисованной на асфальте трещины, и всякий раз он будто чуть-чуть останавливался до линии, не перешагивая её.
И, наконец, тот, кто первым повернул голову на приближающегося Адама: худощавый парень в выцветшей футболке с рваным принтом, из-под воротника которой выглядывала цепочка, слишком туго врезавшаяся в кожу на шее. В его движениях чувствовалась привычка занимать центр: он то швырял пустой стакан в сторону, то делал маленький, но заметный шаг вперёд, то бросал реплику по кругу так, что остальные автоматически реагировали, – не обязательно смеялись, но чуть менялись в лице. При очередном мигании фонаря тень от него на стене на миг отстала, появившись на долю секунды позже, чем сам шаг.
Темноволосая у киоска заметила Адама. Смех у неё на полслове обрезался, она чуть повернула голову – сначала на него, потом на худощавого с цепочкой – и еле заметно щёлкнула языком, низко, где-то в горле. Для случайного прохожего это могло бы быть просто нервным звуком, потерявшимся в уличном шуме, но тот отреагировал сразу: пальцы на горлышке бутылки дёрнулись, он отлип от стенки киоска и, не спеша, двинулся навстречу.
Именно он поймал взгляд Адама, задержал его и, слегка приподняв подбородок, усмехнулся.
– Эй, приятель, – сказал он, отталкиваясь плечом от киоска и выходя под свет фонаря как раз в тот момент, когда тот перестал мигать, – ты как будто из другого фильма сюда вышел.