Альберт Беренцев – Во все Имперские ТОМ 7 Орден (страница 27)

— Ясно, — кивнул я, — Значит, разгуливать с переломанным носом — теперь моя новая норма. Ну и плевать. Глянь лучше, что с этим парнем…

Я указал на узника в железной маске, который все еще лежал на диване. Он слабо дышал и вроде даже иногда чуть ворочался — но с трудом и не приходя в сознание.

— Я его не пытался привести в чувство и вообще не трогал, — признался я, — Мы его достали в таком виде из каземата Петропавловки, так что подозреваю, что он под каким-то заклятием.

— Интересно… — Исцеляевский прошёл к дивану и кастанул на узника заклинание.

На этот раз целитель разглядывал потоки белой ауры минуты две, после этого он развеял заклинание и вздохнул. Потом он протянул руку к маске узника, но тут же с криком отдернул ладонь.

В воздух взметнулся сполох какой-то странной ауры, не имевшей нормального цвета и как будто состоявшей из чистой тьмы.

— Нате, глядите, — Исцелявский продемонстрировал мне свою ладонь, прожженную до мяса, но уже регенерировавшую, — Эту маску нельзя снять. Какая-то непонятная магия. Неодаренный бы даже сказал, что это черная магия. Но я такого не скажу, ибо знаю, что деление на черную и белую магию — это чушь собачья. Магия так не делится. Но конкретно вот в этой магии много тьмы, очень много…

Я не знаю, что это такое, Ваше Благородие. Но эта маска тянет из узника силы. Она же поддерживает в нём жизнь, но самого его заставляет находиться в овощном состоянии. И я ничего не могу сделать. Чтобы разобраться с этой хренью — нам нужен сам Владимир Соловьев минимум. Да и то, я не уверен, что даже он смог бы нам сказать, что это такое… Собственно, кто вообще этот несчастный?

Я многозначительно глянул на перса, тот верно понял мой намек и тут же отошёл вместе со своими телохранителями.

Я же подошёл ближе к Исцеляевскому и Кабаневичу, а потом тихо произнес:

— Ну… Это всего лишь моя догадка, господа. Но посудите сами — этого узника держали в главной тюрьме страны, в секретном каземате. И на лице у него маска. И его почему-то обрекли на заточение, а не убили. Так что мне кажется, что тут может быть только один вариант…

Я замолчал. Догадавшийся, о чём я толкую, Кабаневич ахнул, а не столь догадливый Исцеляевский азартно спросил:

— И какой же вариант? Кто этот человек, Ваше Благородие?

Я вздохнул:

— Этот человек — тот, чьи претензии на трон Российской Империи сильнее и моих, и Малого и изгнанника Михаила вместе взятых. Про самозванца на троне я уже даже не говорю. Это наш Государь, господа. Император Российской Империи собственной персоной — Павел Павлович, тот, кого прямо сейчас подменяет на троне Павел Стальной. И это создает большие проблемы. Не только для узурпатора, но и для меня… Вы меня понимаете?

Кабаневич и Исцеляевский мрачно глядели на меня, судя по всему, мой посыл был им ясен.

— Предлагаете его убить, барон? — спросил наконец Кабаневич.

— А вот леший его знает, — честно ответил я, — С одной стороны, это сильная карта против самозванца. Самая сильная, это настоящий козырной туз. Если мы сможем привести Его Величество в норму и снять с него эту маску, конечно. Но с другой стороны — живой Павел Павлович рушит все мои планы на трон…

Глава 158 — Самый ценный скелет России

Телепортировавшись, я с наслаждением вдохнул свежий и холодный воздух, отдыхая от розовых ароматов борделя.

Моё тело уже полностью обратилось в плоть и мясо, о том, что я когда-то был железным, теперь напоминал только сломанный нос.

Свою погнутую в бою грудину я скрыл под одеждой, которую мне заказал перс-владелец борделя. Сапоги, брюки и черная сорочка были отличными, кубанского производства. А вот серый мундир, пошитый английским ателье в Питере, чуть жал, так что я расстегнул его…

Фиолетовобородый Кабаневич, имени которого я узнать так и не удосужился, телепортировал меня из борделя вместе с Исцеляевским. Целитель держал на руках изможденного узника в железной маске. Убивать этого узника мы, разумеется, пока что не стали. Тут надо было сперва покумекать, а уже потом мочить полудохлых Государей России.

Сейчас мы оказались в какой-то избе, деревянной и почерневшей от времени, но вполне себе чистой и жилой. Видимо, изба была сооружена аж в те древние времена, когда дерева еще было полно, так что строить из него мог каждый крестьянин. Впрочем, мебель в избе была уже пластиковой — и длинные лавки, и стулья, и стол, и бочка с водой в углу, деревянным здесь был только обитый железом сундук.

Еще в помещении была белокаменная русская печь, на стене висела медная литая икона, изображавшая женщину в древнерусских одеждах и с крестом в руках. Возле иконы горела свеча, под потолком висела на веревках рыба вперемешку с головками чеснока.

Кроме свечи помещение еще освещалось солярис-фонарём, подвешенным на крюке под потолком.

— Положи Его Величество пока вон туда, — приказал я Исцеляевскому, указав на лавку, застеленную крашеными шкурами.

Целитель положил узника на лавку и прикрыл его одеялом, ибо в избе и правда было, мягко говоря, прохладно. Я же прошёл к окну, распахнул его и высунулся наружу. В лицо мне ударил ветер, явно северный и уже по-осеннему ледяной.

Изба стояла на каком-то островке, каменистом и заросшим местами уже пожелтевшей травой. Вид из окна открывался потрясающий, но суровый — ночь была ясной, так что в свете Луны я разглядел причал с лодками, длинными и крашеными в красный цвет. За причалом раскинулась водная гладь, а за темными водами далеко на берегу виднелась тундра. Там я рассмотрел скопление темных домиков и кирху, её крест блестел в лунном свете.

— Ну, и куда ты меня притащил? — поинтересовался я у Кабаневича, закрывая окно на старинную почерневшую от времени задвижу и зябко ежась, — Я бы предпочел Гавайи, если честно. На крайняк — Адлер.

— Адлер слишком далеко, Ваше Благородие, — хохотнул Кабаневич, — А Гавайи — вообще французское владение. А здесь, хоть и холодно, но зато безопасно. Самозванец нас здесь никогда не найдет. Лучшее место, чтобы переждать гнев Павла Стального.

— Это, пожалуй, верно, — согласился я, — Так где мы? Архангельск? Что это за остров?

— Остров не имеет названия, барон, — пожал плечами Кабаневич, — Просто рыбацкая стоянка. И это не Архангельск, это Карелия. Северные шхеры Онежского озера, если быть точным. А на том берегу, за заливом — Кузиранта. Карельская деревня. А за ней кусок леса, хоть его сейчас и не видно…

— Чего? Кузиранта, Онежское озеро? — мне название деревни ничего не говорило, — Это типа рядом с Кижами?

— Мы севернее, барон, — пояснил Кабаневич, — Кижи на юге, довольно далеко…

— Ясно. Это земли вашего клана?

— В том-то и дело, что нет, — ухмыльнулся Кабаневич, — Официально это земли клана Меченосцевых. Но мы платим деревенскому старосте Кузиранты, чтобы хранить у него в деревне кое-какую икру, которую мы возим с Белого моря и… скажем так, не совсем соблюдаем при этом налоговое законодательство Империи и границы рыбного лова в Белом море. Так что староста и сельский пастор — наши люди, они у нас на довольствии.

И самозванец нас здесь искать не будет, поскольку формально это владение Меченосцевых. Да и наезжать на Меченосцевых Император не решится, это очень сильный и традиционно нейтральный клан. Так что здесь мы, повторюсь, в безопасности. Ближайшие сутки точно. Смартфоны по приказу герцога у всех ваших людей отобрали, чтобы нас нельзя было вычислить по местоположению.

— И где же мои люди? — спросил я.

— В деревне, конечно, — Кабаневич указал в сторону окна, на кучку домиков за заливом, — Мы разместили там всех выживших и пленных. Ну, тех, кого удалось эвакуировать из Петропавловки до солярис-бомбардировки…

Дверь комнаты тем временем деликатно приоткрылась.

— Входите, — предложил я.

В помещение вошла древняя старуха, в длинном сарафане, цветастом платке и шерстяных чунях.

Старуха первым делом перекрестилась на икону, потом отвесила мне поясной полкон.

— Это Анна Киприановна, — представил мне бабку Кабаневич, — Она не холопка, свободная женщина. Она здесь живёт, следит за рыбацким домиком.

— Здравствуйте, Анна Киприановна, — поприветствовал я старуху, — Я барон Нагибин. Благодарю вас за гостеприимство. Вы что ли из старообрядцев?

Я указал на медную икону на стене.

— Из поморов мы, — ответила старуха, певуче растягивая гласные, — А икона… Так то Святая Феодосия на ней, барин. Икона старая, от прадеда досталась.

— Понятно. А скажи, Анна Киприановна, почему у тебя тут так холодно? Натуральный дубак, хуже чем в казематах Петропавловки. Не мерзнешь?

— Холод хранит, — ухмыльнулась беззубым ртом старуха, — И не только рыбу, он и людей хранит… Вот знаешь, сколько мне лет, барин? Уже сто третий пошёл. А прожила я столько, потому что никогда в жизни печку до октября не топила…

— Это интересная позиция, — хмыкнул я, — Тем не менее, буду тебе очень благодарен, если ты сейчас затопишь. Я все-таки изнеженный и утонченный АРИСТО, так что жить в морозилке не привык. А уж если приготовишь мне пожрать — вообще буду тебе обязан по гроб жизни, мать. Ну и если у тебя есть еще одно одеяло…

— Все сделаем, барин, — ответила старуха, — Одеял полно, здесь же рыбаки ночуют. Правда, рыбаки здесь живут летом, сейчас не сезон. И ужин вам подам… Или завтрак, это уж как посмотреть.