Альберт Беренцев – Победитель ужасных джиннов ТОМ 1001 (страница 44)

— И эта келья… Эта келья — проклята, устады. Зимой там умер другой юноша — Назим. А теперь вот Хам. Эту келью следует наглухо заложить кирпичом, помилуй нас Отец Света! В этой келье поселился шайтан.

При упоминании Назима глазки у Шамириам сощурились.

— Назим? Как же, помню, — произнесла девушка, — Этот парень был мной одержим и ночью у себя в келье делал разные мерзости, думая обо мне. И ты тогда это игнорировал, Ибрагим, ты ничего не сделал, чтобы его остановить. Хорошо хоть Хам мне тогда рассказал. Я приказала бить Назима палками, лишала его ужина, нагружала тяжелой работой — но все без толку. Тогда я пошла к шейху и сказала, что Назиму в черной Башне не место. Он одержим похотью и ему нельзя жить рядом с женщиной — а таких мюридов мы всегда селили в белую Башню. Однако шейх, да благословит его Отец Света, рассудил, как рассудил. Он сказал мне оставить Назима в черной Башне, и шейху виднее — ведь он смотрит не на внешние обстоятельства, а прямо в душу человеческую, и все тайны сердец открыты ему.

А потом Назим умер, верно. Злой Творец забрал его. Ибо грехи Назима отдали его самого в руки злого Творца! Назим понес наказание за свои пороки, и Хам тоже… Я видела тела обоих мальчиков. Я видела мертвого Назима, видела мертвого Хама только что. Оба умерли во сне. На теле у обоих — никаких ран. Ила тут не причем, келья тут не причем, джинны и шайтаны тут не причем.

Это — святое место, Ибрагим, тут у нас нет ни джиннов, ни шайтанов, ни еретиков, кланяющихся принцессе вместо Всевышнего. Тебе это известно, Ибрагим. Мы полностью защищены, по воле Отца Света. Так что погибнуть здесь человек может лишь от одного — от собственных грехов.

Потому что грех и наша обитель — вещи несовместимые. Никто не держит вместе коней и верблюдов, это тебе тоже известно. И также наша святая обитель не держит в себе грешников. Назим был сластолюбцем, Хам был одержим гордыней и ненавистью. Вот почему они оба погибли, вот причины их смерти.

А теперь ты наденешь свою чалму и будешь исполнять свои обязанности. Бросаться чалмой, которую вручил тебе шейх — неуважение к шейху. А неуважение к шейху — неуважение к Отцу Света.

Мне эти речи Шамириам были, как целебный бальзам на душу. Я даже впервые в жизни задумался о том, что даже женщина иногда может говорить мудро…

Однако Ибрагим не вразумился. Он яростно замотал головой:

— Нет. Нет и нет. Не буду. Изгоните меня! Я здесь больше ни дня не проведу, вместе с джинном.

И Ибрагим поглядел на меня своим косым глазом, и взгляд его был полон ярости.

Шамириам теперь казалась растерянной, она посмотрела на Нуса, но тот лишь пожал плечами:

— Эти мюриды — твои мюриды, сестра Шамириам. Они оба из черной Башни Творца. Я не имею в твоей Башне никакой власти, если только не учу послушников военному искусству. Так что решать только тебе.

— Ладно.

И Шамириам звонко заорала на весь двор, так громко, что наверняка даже шейх в своей Башне слышал:

— Эй! Вы двое! Ко мне!

Четверо послушников в черных одеждах как раз выводили из загона коз, их каждое утро водили пастись в горы. Двое мюридов, сопровождавших коз, тут же оставили стадо и подбежали к госпоже.

— Ты, — Шамириам ткнула пальцем в сторону одного из мюридов, — Ты проводишь Ибрагима в темницу. Он согрешил и проявил непокорность. Пусть посидит на хлебе и воде, пусть кается и сокрушается о своих грехах, пока шейх не решит его дальнейшую судьбу. Ибрагим больше не старейшина, он не желает исполнять свои обязанности. А ты…

Шамириам повернулась ко второму юноше:

— А ты, Адам, найди мне Заки. Заки будет временно старейшиной черной Башни, пока шейх не решит. Поищи его на конюшне, Заки сегодня подковывает коней, насколько я помню. И возьми чалму старейшины, вон она валяется. Передашь её Заки. И пришлешь его ко мне в покои.

— Да, госпожа.

Оба юноши тут же бросились исполнять указания. Первый парень сопроводил Ибрагима к черной Башне, видимо, темница была именно там. Меня это немного удивило — я не знал, что тут, в святой обители, есть темницы. Это показалось мне странным.

Ибрагим шел в темницу как будто даже охотно, но по пути он склонился к своему спутнику и что-то яростно ему зашептал. И спутник Ибрагима со страхом оглянулся и поглядел на меня. Их слов я не слышал, но все было понятно и так. Этот трус Ибрагим рассказывает очередному мюриду о том, что я джинн и шайтан!

Моя радость, которую я испытал, когда Ибрагима сместили с должности старейшины, тут же улетучилась без следа. Стало ясно, что сколько старейшин не меняй — гадких слухов обо мне это не остановит. Особенно теперь, после смерти Хама. И я понятия не имел, что мне с этим дальше делать.

Шамириам повернулась ко мне:

— Ила, ты сегодня будешь стирать одежды.

И всё. Я ждал объяснений, но их не было. Как и всегда.

Глава 30: О наказании за убийство у правоверных, у еретиков и у неверных

А дальше стало еще хуже. Раньше со мной хотя бы разговаривали, теперь — нет.

— Здравствуй, брат, да благословит Отец Света твои шаги, — сказал я тому парню, с которым меня поставили стирать одежду, — Меня зовут Ила.

Парень вроде выглядел здоровым и приятным человеком, по меркам черной Башни. Но в ответ на мои слова лишь огрызнулся:

— Не говори со мной. Делай свою работу, и всё. Да помилует меня Отец Света!

— Послушай, я не джинн. Хам умер из-за своих грехов!

Но мой напарник больше не проронил ни слова.

Меня избегали, на меня не смотрели, со мной не разговаривали. Я стал будто прокаженным.

Когда пришло время тренировки — я уже был зол, как верблюд во время битвы за самку с другим самцом. Я намеревался измордовать моего соперника, но соперником мне сегодня дали очень умелого парня, и он легко меня обезоружил — несколько раз подряд. В тот день, да и в следующие, у меня все валилось из рук, даже палка на тренировках.

Я ни на чем не мог сосредоточиться, и великая печаль отравила мое сердце.

Говорила со мной теперь одна Шамириам, да и то редко. А братья-мюриды — просто делали вид, что меня не существует.

Шейх так и не показался, а Ибрагима через пару дней выпустили из темницы — он покаялся, но титул старейшины ему, конечно, уже не вернули. Старейшиной теперь стал Заки — парень был высок ростом и слишком белокож, даже по меркам северян. Видимо, кто-то из его родителей согрешил с горцем или западным человеком, у джахари такой светлой кожи не бывает. Имя у Заки было джахарийское, а вот глаза голубыми, а волосы — светлыми.

И насколько я понял — Заки за это раньше очень сильно обижали. Мне одно время казалось, что это может стать основанием для моей дружбы с Заки, меня ведь тоже обижали, но не тут-то было. Заки меня боялся даже больше, чем все остальные мюриды.

Их Заки просто напросто донимал, он был очень паршивым старейшиной, много хуже Ибрагима. Таким людям, как Заки, власть вообще давать нельзя, ибо они используют её, чтобы издеваться над другими. Заки расхаживал с палкой и не преминал пустить её в ход, если ему что-то не нравилось — например, если кто-то отвлекался во время медитации, во время работы или даже не так повязал чалму.

А Шамириам закрывала на это всё глаза.

У одного паренька был непорядок с желудком, и он ночью побежал в нужник. За это Заки выгнал его на ночной холод и оставил там на всю ночь, объявив, что несчастный нарушил распорядок обители.

Впрочем, ко мне Заки никогда не придирался, тем более не бил. Он меня боялся и избегал, как и все здесь. Однажды вечером меня это доконало. Было уже время ложиться спать, и Заки обходил кельи — он так делал каждый вечер, хотя Ибрагим, бывший раньше старейшиной, ничего подобного никогда не практиковал.

— Ты должен стоять, а не ходить, ослиная морда! — орал Заки на часового — одного из мюридов каждую ночь ставили в коридоре часовым, вручив ему сапоги и саблю, — Сделаешь хоть шаг — будешь и следующую ночь стоять на часах, ясно тебе?

Я теперь жил в «проклятой» келье, где за последний год умерли целых два послушника, в одиночестве. Однако я не стал ложиться спать. Вместо этого я разметал по келье мои одеяла и матрац, а потом громко стал распевать нашид — священное песонопение — одно из тех, которому меня научили еще в детстве, ибо тут в монастыре нашидов никогда не пели.

Крики Заки в коридоре тут же стихли. Некоторое время старейшина явно колебался, потому опасливо заглянул ко мне в келью — с таким страхом, будто заглядывал сейчас в логово льва.

— Непорядок, старейшина, — я указал на тот непорядок, который на самом деле царил в моей келье.

Раздеваться и ложиться я и не думал.

— Ничего, — пробормотал Заки и попытался уйти.

Но я рассвирепел, меня охватила отчаянная ярость. Если братья не хотят со мной по-хорошему — значит, буду по-плохому.

Я бросился к Заки, схватил его за шкирку и втащил в келью. Короткая палка была, как обычно, у Заки в руке, но он даже и не догадался пустить её в ход. Вместо этого Заки весь сжался, как котенок, которого тащат топить.

— Ты же старейшина, верблюжья ты какашка! — заорал я на Заки, — И твоя обязанность следить за порядком. Вот тут у меня непорядок, гляди!

Я ткнул Заки лицом в мое разбросанное одеяло, как тыкают нагадившего посреди жилища пса в его собственный кал.

Заки не отвечал, он был слишком напуган. А вокруг царила тишина, будто все мюриды умерли, следом за Хамом.