Альбер Камю – Театр в театре. Зарубежные авангардные пьесы 1940–1970-х годов (страница 4)

К а л и г у л а. Нет, Сципион, мужество императора. (Устало отворачивается.) Наконец-то я понял смысл власти. Она делает невозможное возможным. Отныне и навсегда моя свобода безгранична.

Ц е з о н и я (грустно). Не знаю, Кай, стоит ли этому радоваться.

К а л и г у л а. И я не знаю. Но жить этим, думаю, можно.

Входит Кассий.

К а с с и й. Мне сообщили о твоём возвращении. Я молился за твоё здоровье.

К а л и г у л а. Моё здоровье благодарит тебя за это. (Пауза. Внезапно.) Уйди, Кассий, я не желаю тебя видеть!

К а с с и й. Кай, ты меня удивляешь.

К а л и г у л а. Не удивляйся. Я не люблю литераторов и не выношу их лживых выдумок. Они говорят лишь для того, чтобы не слышать себя. А если бы услышали, то узнали бы, что они – ничто, и сразу бы замолчали. Ну иди, иди, я боюсь лжесвидетелей.

К а с с и й. Если мы и лжём, то часто не подозреваем об этом и не виновны в своей лжи.

К а л и г у л а. Ложь не может быть невинной. Вы придаёте чрезмерное значение людям и вещам, и этого я не могу вам простить.

К а с с и й. Но если мы хотим жить в этом мире, его необходимо оправдать.

К а л и г у л а. Не оправдаешь, приговор уже вынесен! Этот мир не имеет никакого значения, и всякий, кто понял это, обрёл свободу. (Встаёт.) Я ненавижу вас за то, что вы – несвободны. Во всей империи свободен один только я. Можете радоваться, наконец-то у вас появился император, который преподаст вам урок свободы. Иди, Кассий! И ты, Сципион, тоже. Меня смешит твоя привязанность ко мне. Идите и сообщите Риму, что он получил наконец свободу и что его ожидает великое испытание свободой.

Кассий и Сципион уходят. Калигула отворачивается.

Ц е з о н и я. Ты плачешь?

К а л и г у л а. Да.

Ц е з о н и я. Ну скажи, почему ты так изменился? Да, ты любил Друзиллу, но ты любил и меня, и многих других. Неужели её смерть – причина твоего бегства из Рима?

К а л и г у л а (поворачивается). Глупая, при чём здесь Друзилла? Разве трудно понять, что мужчины могут страдать не из-за любви, а по другой причине?

Ц е з о н и я. Кай, прости. Я пытаюсь понять.

К а л и г у л а. Мужчины страдают из-за того, что мир – совсем не такой, каким он должен быть. (Цезония подходит к нему.) Не надо, Цезония! (Она отступает.) Не уходи, побудь возле меня.

Ц е з о н и я. Я сделаю всё, что ты желаешь. (Садится.) В мои годы знают, что жизнь ужасна. Но если мир полон зла, зачем его множить?

К а л и г у л а. Тебе этого не понять. Да и не всё ли равно? Я чувствую, что во мне поселились какие-то безымянные существа. Как мне с ними справиться? (Поворачивается к ней.) Цезония! Мне было известно, что существует отчаяние, но я никогда не представлял, что это такое. Как и все, я думал, что это – болезнь души. Оказывается, больше всего страдает тело. Стынет кожа, теснит грудь, болят руки и ноги, ломит голову, тошнит… А самое ужасное: горечь во рту – запах крови, смерти, лихорадки, всего вместе… Стоит шевельнуть языком, как в глазах темнеет, и мир становится омерзительным. Как тяжело, как горько быть человеком!

Ц е з о н и я. Усни! Усни, оставь всё, как есть, не ломай себе голову. Я буду стеречь твой сон. А проснувшись, ты вновь обретёшь вкус к жизни и воспользуешься своей властью, чтобы любить тех, кто этого ещё достоин…

К а л и г у л а. Но для этого нужен сон, бегство. Это невозможно.

Ц е з о н и я. Так всегда считают, когда достигают пределов усталости. А со временем находят в себе силу…

К а л и г у л а. Но ведь надо знать, зачем она! Что толку с моей силы, на что мне величайшая власть, если я не могу изменить существующий порядок вещей, если я не способен заставить солнце заходить на востоке, прекратить страдания и дать людям бессмертие? Какая разница, Цезония, спать или бодрствовать, если я всё равно не в силах изменить мир?

Ц е з о н и я. Но это значит равнять себя с богами. Есть ли безумие хуже?

К а л и г у л а. Ты тоже думаешь, что я – сумасшедший. При чём здесь боги? То, чего я хочу, выше богов. Я хочу царство, в котором царит невозможное.

Ц е з о н и я. Нет, Калигула, тебе никогда не сделать небо – землёй, прекрасное – уродливым, а человеческое сердце – бесчувственным!

К а л и г у л а (с нарастающим возбуждением). Я смешаю небо с землёй, прекрасное с уродливым, смех со страданием!

Ц е з о н и я (поднимается, умоляющим голосом). Всегда были, есть и будут добро и зло, величие и низость, справедливость и несправедливость! Этого не изменить!

К а л и г у л а (та же игра). А я изменю! Рим получит от меня в подарок равенство. И когда всё уравняется со всем, когда невозможное посетит землю, а луна окажется в моих руках, тогда я изменюсь сам и мир вместе со мной – и тогда, наконец, люди перестанут умирать и обретут счастье.

Ц е з о н и я (кричит). Ты не сможешь уничтожить любовь!

К а л и г у л а (смеется, яростно). Любовь, Цезония, любовь! (Хватает её за плечи и трясёт.) Я понял: любовь – ничто. Зато другое имеет значение: государственная казна… Всё остальное – после неё. О! Наконец-то я начинаю жить! Жить, Цезония, жить… а жизнь и любовь – противоположности. Это говорю тебе я, Калигула, и приглашаю тебя на бесконечный праздник, на всеобщий судебный процесс, на огромный спектакль. Мне необходимы люди: жертвы, виновные, зрители. (Он подбегает к гонгу и принимается бить в него двойными ударами.) Введите виновных! Мне нужны виновные! (По-прежнему бьёт в гонг.) Введите осуждённых на смерть! И публику, мне нужна публика. Судьи, свидетели, подсудимые! Ах, Цезония, я покажу им то, чего они никогда не видели, я покажу им единственного свободного человека в Римской империи.

Под звуки гонга дворец постепенно наполняется шумом, который приближается. Голоса, лязг оружия, топот шагов. Калигула смеётся и продолжает бить в гонг. Появляются и тут же исчезают стражники. Удары гонга.

К а л и г у л а. Цезония! Ты будешь мне повиноваться! И помогать. Поклянись, что будешь помогать!

Ц е з о н и я (растерянно, в промежутках между ударами гонга). Зачем мне клясться, если я люблю тебя?

К а л и г у л а (та же игра). Ты будешь делать всё, что я прикажу!

Ц е з о н и я (та же игра). Всё, Калигула, всё, только перестань стучать.

К а л и г у л а (по-прежнему бьёт в гонг). Будешь жестокой!

Ц е з о н и я (плача). Да.

К а л и г у л а (та же игра). Холодной и неумолимой!

Ц е з о н и я. Да.

К а л и г у л а (та же игра). Будешь страдать!

Ц е з о н и я. Да, Калигула, да, я схожу с ума.

Входят ошеломлённые патриции, с ними стражники. Калигула ударяет в последний раз, поднимает колотушку и обращается к вошедшим.

К а л и г у л а. Подойдите сюда! Ближе. Я приказываю всем подойти! (Топает ногой.) Император велит вам подойти. (Все подходят, полные ужаса.) Быстрее! А теперь подойди ты, Цезония.

Он подводит её за руку к зеркалу и закрывает своё отражение колотушкой.

К а л и г у л а (смеётся). Видишь, ничего нет, ни лица, ни воспоминаний, совсем ничего. А знаешь, что осталось? Подойди ближе. Подойдите все. Смотрите!

Он становится перед зеркалом в позе умалишённого.

Ц е з о н и я (глядя в зеркало, с ужасом). Калигула!

Калигула указывает пальцем на зеркало и, устремив на него взгляд, произносит изменившимся торжественным голосом.

К а л и г у л а. Калигула.

Действие второе

Патриции столпились вокруг Кассия.

1 – й п а т р и ц и й. Он оскорбляет наше достоинство.

М е р е я. Уже три года.

С т а р ы й п а т р и ц и й. Смеётся над мной, называет милашкой.

М е р е я. Три года!

1 – й п а т р и ц и й. Отправляясь в загородную прогулку, заставляет нас бежать за носилками.

2 – й п а т р и ц и й. И при этом говорит, что бег укрепляет здоровье.

М е р е я. Целых три года!

С т а р ы й п а т р и ц и й. Это непростительно!

3 – й п а т р и ц и й. Этому нет оправданий!

1 – й п а т р и ц и й. Патрикий, у тебя он конфисковал имущество; у тебя, Сципион, убил отца; у Октавия отобрал жену и отдал её в публичный дом; у тебя, Лепид, казнил сына. Довольно терпеть! Лично я сделал свой выбор. Довольно колебаться между риском опасности и этой невыносимой жизнью в бессилии и страхе.

С ц и п и о н. Убив моего отца, он сам сделал выбор за меня.