Алайна Салах – Не красавица (страница 3)

Опершись локтем на стойку, улыбаюсь бармену и начинаю изучать стоящую за его спиной батарею бутылок.

– Чем могу помочь? – сверкнув брекетами, улыбается он мне в ответ.

– М-м-м, – игриво тяну я, перебирая в голове список известных мне коктейлей. – Сделаешь мне…

«Анальгин»?

Боковым зрением ловлю движение справа – там, где стоит Громов, – и улыбаюсь этому факту еще шире. Я правда хотела дома сидеть? Какое счастье, что передумала! И музыка такая заводная, что ноги сами в пляс пускаются.

– Может быть, «Пенициллин»? – переспрашивает бармен.

Прикрыв глаза рукой в знак смущения, я смеюсь. Стараться не нужно – громко выходит само собой. Перепутать анальгин с пенициллином, надо же… Моя бабушка, заслуженный врач с сорокатилетним стажем, сейчас бы дара речи лишилась. От этой мысли почему-то становится еще смешнее.

– Заразительно смеешься, красавица.

Глубокий баритон, раздавшийся справа, заставляет меня стихнуть и повернуть голову.

Зажав в своих до безобразия длинных пальцах стакан с темно-коричневым содержимым, на меня с интересом смотрит Громов.

– Привет и спасибо, – улыбаюсь я, глядя ему в глаза.

Они у него, кстати, вовсе не карие, как казалось на снимках, а орехово-зеленоватые, с золотыми крапинками, о чем я ему моментально сообщаю:

– У тебя такой цвет радужки необычный. Знаешь, где я такой видела? На срезе камня в музее минералов. Его называют пирит, или «собачье золото». Теперь смеется Громов. Громко и звучно, демонстрируя ровные крепкие зубы без намека на налет или желтизну. Разглядывать чужие зубы – моя давняя привычка. Просто мама у меня стоматолог.

– Так и называется? Собачье золото? Я киваю.

– Кто-то зовет его кошачьим.

На этом приходится отвлечься, потому что бармен пододвигает ко мне стакан с дымно-желтым содержимым. Я лезу в сумку за телефоном, собираясь поднести его к терминалу, но Громов делает короткий жест, красноречиво говорящий: «Платить буду я». Я даже не удивляюсь. Так и поступают мужчины, общаясь с привлекательной девушкой, а тем более, если видятся с ней второй раз за день.

Подношу коктейль к губам и лишь потом замечаю, что Громов протягивает мне свой. Хочет, чтобы я попробовала?

Улыбнувшись, отрицательно качаю головой. Скорее всего, он пьет что-то очень крепкое, вроде виски, а я слишком хочу побывать у Карима с Василиной на свадьбе.

– За приятную встречу, – говорит Громов спустя паузу, соприкасаясь краем бокала с моим.

Тут меня осеняет: он, оказывается, просто хотел со мной чокнуться. А я-то головой кручу, мол, нет, спасибо, не буду пробовать.

Сощурившись, он скользит взглядом по моему лицу, словно изучает. Ощущение удивительное: будто кожу ласково поглаживают. Приятно, и мурашки собираются.

– Я Таня.

– Я Дан, – представляется Громов, как будто есть шанс, что я могу его не знать. – С кем сюда пришла?

– С подругой и ее парнем. А ты?

– В такие места всегда прихожу один.

– В какие такие?

– В такие. – Он делает длинный жест рукой, обводя периметр бара, и снова смотрит мне в глаза. Теперь по-другому: более цепко и пристально. – Какие у тебя планы дальше?

Выдержав загадочную паузу, я тянусь к коктейлю и, изящно отпив, отодвигаю его от себя. Встряхиваю волосами все тем же движением из рекламы шампуня и, оторвавшись от барной стойки, с улыбкой сообщаю:

– В планах потанцевать.

Я чувствую себя королевой подиума, когда, соблазнительно покачивая бедрами, дефилирую в сторону танцпола. Кендалл и сестренки Хадид мне и в подметки не годятся – сейчас я в этом уверена. Кажется, все сворачивают на меня головы.

Остановившись, я поворачиваюсь к бару и с улыбкой маню Громова пальцем. «Ко мне», – выговариваю шепотом.

Усмехнувшись, он бросает на стойку купюру и выпрямляется. Можно продолжить путь на танцпол, но я предпочитаю смотреть, как Дан, ни на секунду не сводя с меня взгляда, приближается. Что там Василина спрашивала? Какие парни мне нравятся? Вот такие. Высокие, широкоплечие, с красиво взлохмаченными волосами и глазами цвета собачьего золота.

3

Я пробираюсь сквозь толпу на танцполе, твердо зная, что Громов идет за мной. Пробираюсь, как выясняется, бесцельно, потому что желанного островка, на котором можно пуститься в пляс без боязни ненароком отхлестать кого-то по щекам, так и не находится. Неизвестно, сколько бы я так шла, если бы ладонь, опустившаяся на талию, не заставила меня остановиться. Опустив глаза вниз, я удивленно разглядываю длинные пальцы, контрастом выделяющиеся на кроваво-красной ткани платья. Ого. Громов только что меня обнял.

– У тебя есть любимое место для танцев? – следом звучит рядом с ушной раковиной. – Если нет, то предлагаю остановиться прямо здесь.

По плечу ползут мурашки. Возможно, от работающих кондиционеров, из-за которых здесь довольно холодно. Кстати, с учетом того, что на танцполе многие потеют, риск продуть шею или спину многократно возрастает.

Я поворачиваюсь и сразу же встречаюсь с Громовым глазами. На этом меня посещает мысль, что в концепции темноты и тесноты определенно есть смысл: ты вынужден стоять близко, но благодаря полумраку ничуть этого не смущаешься.

Загадочно улыбнувшись, я поднимаю руки вверх и плавно встряхиваю головой. Не знаю, откуда берется это движение, – наверное, в свое время я все-таки пересмотрела рекламы шампуня. Дальше все получается само собой: покачивать бедрами в такт музыке, переступать с ноги на ногу. Совсем и не сложно, кстати. И самое приятное в этом – продолжать смотреть ему в глаза.

– А ты почему не танцуешь? – осведомляюсь я и быстро трогаю языком нижнюю губу, чтобы проверить, не съела ли помаду. Судя по липкости, она еще на месте.

Громов указывает пальцем себе на ухо и качает головой, мол, не слышу.

Я наклоняюсь к нему ближе и, коснувшись ладонью плеча, выкрикиваю:

– Почему ты не танцуешь?

От него пахнет чем-то терпко-пряным, вызывающим волнительную вибрацию в крови. Которая усиливается, когда Громов, положив ладонь на поясницу, тянет меня к себе и его горячее дыхание со вкусом солода и мяты касается моего виска.

– Потому что люблю смотреть.

Пульс частит, разгоняя по телу ощущение безграничной эйфории. Хорошо настолько, что я никак не могу перестать улыбаться. Сегодня мне удается все.

– Ну, тогда смотри внимательнее, – выговариваю шепотом, не забыв при этом кокетливо дернуть Громова за воротник.

Развернувшись к нему спиной, снова поднимаю руки. Спрашивается, чего я так боялась танцев? Это очень легко. Нужно просто позволить музыке вести твое тело. Ноги, талию, бедра, руки, шею, волосы, губы, глаза… И тогда все отлично получается.

В подтверждение этих мыслей парень, танцующий напротив, мне улыбается. Сразу видно, что он милый и добрый, и я без раздумий улыбаюсь и подмигиваю ему в ответ.

Прикосновение тела сзади не становится для меня неожиданностью. Оно кажется таким же естественным, как и то, что Громов оплатил мой коктейль. А для чего еще нужны танцы? Это же зов тела, на который идут.

Зажмурившись, я продолжаю движение. Я красивая и соблазнительная, и в мире нет силы, способной убедить меня в обратном. А мужчина рядом, двигающийся со мной в такт, – лучшее тому подтверждение.

– Хорошо пахнешь, – сообщает Громов, убирая волосы с моей шеи.

Хотя, пожалуй, сейчас мне нравится называть его Дан. Громов он для прессы и для Сергея Борисовича, которого я, к слову, не очень-то и люблю. Глупо тереться о человека бедрами и называть его по фамилии, согласитесь? Тем более, когда этот человек делает комплимент твоему запаху.

– Это самодельная маска для волос из йогурта и авокадо, – считаю нужным пояснить. – Хорошо увлажняет.

Затылком я чувствую его смех и тоже улыбаюсь. Маска и правда отличная – я нашла этот рецепт три года назад в Интернете и делаю дважды в неделю.

Все происходит настолько естественно и идеально, что я не чувствую ни малейшего отторжения. Мне нравится, как Дан пробегается пальцами от моего предплечья к запястью и то, что я чувствую его дыхание на освобожденной от волос ключице. Нравится, как его руки то слегка надавливают на мою талию, то отпускают – это особый вид наслаждения, от которого в животе сладко сводит. Просто сумасшедшая ночь. Лучшая в моей жизни – сейчас я в этом уверена.

А потом Дан меня к себе разворачивает. Его глаза так красиво мерцают в свете неоновых лучей, пересекающих танцпол, что я не могу перестать улыбаться.

– А твои зрачки сейчас как обсидиан, – говорю я и, поняв, что он меня, скорее всего, не слышит, тянусь к виску, чтобы повторить. Позволяя себе небольшую шалость, нарочно задеваю губами его щеку: – Твои зрачки черные, как обсидиан. Этот камень еще называют «коготь дьявола».

Неловко покачнувшись на каблуках, я собираюсь отстраниться, но Дан не дает этого сделать, уверенно обнимая за талию. Его лицо находится совсем близко к моему, будто бы для поцелуя.

– Хочешь отсюда уйти, Таня? Я очень хочу.

Его глубокий голос действует на меня словно доза подогретого спиртного: поочередно вспыхивают низ живота, грудь и щеки. И, кажется, Дана все же немного продуло кондиционером, потому что я улавливаю нотки хрипотцы. Мне нравится, как он на меня смотрит. Требовательно и выжидающе. Мужчины так никогда на меня не смотрели, хотя сейчас я уверена, что, если захочу – таких взглядов будет навалом.

С улыбкой глядя Дану в глаза, я выдерживаю короткую паузу, нащупываю его руку и молча тяну за собой. Лица людей сменяются одно за другим, пока мы выбираемся с танцпола. Сердце колотится, с губ не сходит триумфальная улыбка. Палец Дана поглаживает мою ладонь.