Алайна Салах – Демон-босс (страница 4)

— Считай, что заплатила. Если мне после твоих кулебяк с кишками придется мучиться, про поставки краски ваш генеральный хряк может забыть.

Мне приходится опустить подбородок, чтобы спрятать улыбку. Генеральный хряк. Лучше и не скажешь.

*******

— Ну, что, заработала бибика? — Жданов возвращает в карман телефон, по которому он разговаривал все время, пока молчаливый Михаил подкуривал клеммы на моей Фиесте.

— Заработала, — скромно резюмирую я. — Спасибо вам большое. И вам, Михаил.

Водитель, не глядя на меня, кивает, молча обходит мою машину и также молча укладывает в багажник провода.

— Не стоило, — пытаюсь возражать я, растерянно глядя на полиграфического магната. — Вы же за них заплатили.

— А тебе когда мужик бриллианты дарит, ты, очевидно, в обморок грохаешься? — фыркает он. — Прямо вымирающий экземпляр у нас тут. Смущающийся инженер с навыками стряпухи. Ладно, поезжай давай. И крестик себе на руке нарисуй, чтобы фары не забыть выключить.

Всю дорогу до дома я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Все-таки удивительный он мужчина.

7

— Такая ты серьезная, Лю-ю-б, — Лева тянется через стол и накрывает мою руку своей. — Покажи мне свою красивую улыбку, а?

Я опускаю глаза и разглядываю его ладонь. Ну хорошая же, и даже не потеет. Пальцы ухоженные, в меру мужественные, длинные, перстней в самоцветах на них нет. Тогда почему мне хочется спрятать руку под стол? Вроде месяц встречаемся, и Лева мне нравится, да и Ника его одобряет. Может быть, дело в этом его «Лю-ю-юб»?

Чтобы не выглядеть унылой букой и не портить свидание, я все же ему улыбаюсь и возвращаю внимание к салату. В понедельник, что ли, после работы на массаж пойти? Вчера так и не удалось.

— У меня билеты на джазовый концерт есть на четверг, — снова подает голос Лева. — Пойдем, а, Лю-ю-б? Только представь: саксофон, ты, я и шампанское.

Вообще, я люблю джаз. Да и шампанское, чего греха таить, тоже люблю, но что-то в этом сочетании заставляет меня подбирать причины, по которым я откажусь.

— Не могу обещать, Лева. На работе завал, генеральный зверствует с новыми требованиями к производству…

— Такая женщина, как ты, не должна работать, — нежно перебивает Лева.

Такая, как я? Не должна работать? Я хочу работать. И моя работа мне очень нравится.

— Ты создана для любви, — незамедлительно следует пояснение.

Достаточно расплывчато. И что это значит: создана для любви? Если это понятие включает в себя сидение дома и оттачивание кулинарных навыков во благо мужскому желудку — тут я очень против.

Да что ж такое со мной происходит? Мужчина старается, комплиментами и приглашениями меня задаривает, а я подвохи в его словах выискиваю.

— В среду созвонимся, Лев, хорошо? Там решим.

Его ладонь снова накрывает мою, как сачок — зазевавшуюся бабочку.

— Л-ю-юб, а ко мне поехали, а? Будем пить двухлетнюю гарначу (сорт испанского вина-прим. автора), закусывать козьим сыром и смотреть шедевры Педро Альмодовара.

Не люблю я Альмодовара. И фон Триера тоже.

— Вы гляньте, кто у нас тут чаевничает, — раздается над нами знакомый голос, от которого я невольно вздрагиваю. — Инженер Люба собственной персоной.

Головы мы с Левой поднимаем одновременно. Сегодня Жданов без пиджака, в голубой рубашке и брюках. Вот у кого нашему генеральному нужно поучиться умению поддерживать форму. Полиграфический магнат либо очень хорошо подбирает одежду, либо у него действительно нет живота, что для его возраста почти удивительно.

— Здравствуйте, Игорь Вячеславович. Неожиданно вас здесь увидеть.

— А мне-то как неожиданно. Только вчера тебя по МКАДу катал, а на следующий день в своей любимой закусочной встречаю. Да еще и не одну.

Ждановский взгляд падает на застывшего Леву, и я тогда я вспоминаю о манерах и решаю их представить:

— Лев, это Игорь Вячеславович Жданов. Мы знакомы по работе. Игорь Вячеславович, это Лев Яковлевич Зильберштейн, мой друг.

— Зильберштейн? — скептически фыркает Жданов. — Я бы с такой фамилией не рискнул с ним по ресторанам ходить. Максимум в Филях белок кормить сухарями.

Я мысленно охаю. Какой же он маститый шовинист. Невероятно.

С беспокойством смотрю на Леву, но он, очевидно, не до конца проникся сутью националистического плевка, потому что все еще пытается улыбаться.

Мне же улыбаться не хочется.

— Если вы не возражаете, мы бы с Левой продолжили разговаривать.

— Вот оно как, — хмыкает грубиян. — Вчера домашними пирогами меня потчевала и в благодарностях рассыпалась, а сегодня нос воротит. Ох, и непостоянные же нынче пошли инженеры.

По щекам разносится теплое жжение. Он всегда говорит первое, что приходит ему в голову.

— Может быть, вы присесть хотите? — подает голос Лева и вопросительно смотрит на меня. — Лю-юб, ну как-то неудобно…

— А чего не присесть, — замечает Жданов и к моему изумлению выдвигает стул. — Тебе у друга Левы гостеприимству поучиться можно, Люба. Хотя он, скорее всего, просто счет поделить хочет.

Я снова смотрю на Леву. Ну чего он улыбается-то? Жданов же откровенно ему хамит.

Жданов поднимает руку, делает какой-то витиеватый знак официанту, и сосредотачивается взглядом на моем соседе.

— Ну что, Лев Зильберштейн, рассказывай, где работаешь и на каких производствах ты нашего многоуважаемого инженера повстречал.

Я впервые чувствую себя настолько растерянной. Во-первых, потому что Жданов ведет себя так по-хозяйски, а во-вторых, потому что Лева ему это позволяет. Рассказывает о своей кафедре, и о том, что познакомились мы с ним не на производстве, а на спектакле в Театре Сатиры. Хоть под столом его пинай, чтобы замолчал.

— Значит, инженеры нынешние к искусству и выпечке тяготеют? — развернувшись, Жданов смотрит на меня. — Что не день, то открытие.

Ответить мне не удается, потому что в этот момент появляется официант и ставит перед ним эспрессо. Форменное безобразие. Везде чувствует себя как дома.

— Люба, ты нам тут опять взрывом пуговиц угрожаешь? — спрашивает Жданов из-за чашки и недвусмысленно смотрит ниже шеи. — Друг-то твой явно будет рад, а нам с тобой еще как-то нужно работать.

Одним глотком он осушает чашку, выуживает из кармана купюру, слишком крупную для того, чтобы оплатить одну чашку кофе, и встает.

— Хорошо с вами, да ехать мне нужно, — его взгляд снова падает на меня. — Не оценил я твой выбор, Люба. Сдается мне, театры это не твое.

8

Игорь

— Игореш, ну и что мне сейчас делать? — бывшая жена хлопает коровьими ресницами и шлифует задом кожаное кресло. — Страховка у меня кончилась, я проморгала.

— Ты поэтому ко мне сопли на кулак мотать приперлась? Я тебе напомню, что мы, Анжела, в разводе. Машину я тебе оставил, квартиру ты выклянчила. Дальше своими сморщенными копытами сама цокай.

— Игореш, но там это… у меня бампер передний смялся сильно, а машина-то дорогая. Где денег на ремонт взять?

— Ты, не пойму, обвинить меня хочешь, что я тебе паровоз слишком дорогой подогнал? Теперь я еще и чинить его должен? Так ты продай его и купи себе ведро отечественное. Можешь на нем хоть по пять раз на дню краш-тест проводить. Твоим мозгам уже ничего не грозит, зато запчасти тольяттинские дешево стоят.

Не нравятся ей мои слова. Силикон выпятила, нос задрала.

— Игорь, мы ответственны за тех, кого приручили.

Меня моими же словами уделать пытается. Ну, корова.

— Ты где ручных жаб видела, Анжела? Приручили ее. Скажи, блядь, спасибо, что я пятнадцать лет твою низкокалорийную жратву и нарощенные ресницы терпел. Зад свой тощий со стула подняла и дуй отсюда. Я перед тобой больше никаких обязательств не имею. Работать мне надо.

— У тебя кто-то появился, да, Игорь? — хнычет бывшая. — Раньше ты не был таким.

— Каким? Сытым и не заебанным твоим бесконечной трескотней?

— Ты это все из-за Вадика, да? Ревнуешь к нему?

— Дура ты редкостная все же, Анжела. Баба с возу — коню отлично, слыхала такое выражение? Стал бы я с тобой разводиться, если бы к твоим хахалям ревновал. Срать мне, Анжела, усекла? А теперь дверь с той стороны закрой. В этой жизни некоторым деньги нужно зарабатывать.

Бывшая жена обиженно поднимается с кресла и стуча каблуками, цокает к выходу. Она меня приворотным зельем пичкала, что ли, всю жизнь? Где глаза мои были. Надо давно ее, бездельницу, под тощий зад пнуть. Пузо бы отрастил, как в моем возрасте положено, и на запах пирогов перестал бы как псина некормленная в стойку вставать.

От раздавшегося стука в дверь рука машинально ложится на пресс-папье. На случай если это Анжела вернулась.