Аластер Рейнольдс – Медленные пули (страница 49)
Пока не осталась всего одна свеча. По правде говоря, она была даже не самой яркой из десятка.
Ренфру охватило страшное беспокойство из-за уязвимости этой одинокой свечи. Он искал над плоскостью галактики и под ней, искал в соседних галактиках, но свечей нигде больше не было.
Ему отчаянно хотелось обнять эту последнюю свечу, защитить от ветра и сохранить живое пламя. Он услышал, как пианист поет: «И мне кажется, что ты прожила свою жизнь…»
Свеча погасла.
Кругом была пустота. Ренфру, охваченный дрожью, проснулся, бросился в раздевалку, затем к шлюзу и, наконец, к ждущей его антенне, чтобы вновь поймать тот радиосигнал.
– Мне кажется, я понял, – сказал он пианисту. – Жизнь должна быть, чтобы наблюдать за Вселенной, иначе во всем этом нет никакого смысла. Это как концепция наблюдателя в квантовой механике: он сводит неопределенную систему к единственной возможности, открывает ящик и принуждает кота выбирать между жизнью и смертью…
Пианист снял очки и протер их рукавом. С минуту он молчал, удостоверяясь, что стекла чистые, и лишь потом водрузил очки обратно на нос.
– Так вот о чем ты думаешь? Это и есть твое великое озарение? Что Вселенная нуждается в наблюдателе? Что ж, открывайте шампанское. Хьюстон, у нас результат.
– Это лучше, чем ничего.
– Верно. И как только Вселенная справлялась пятнадцать миллиардов лет, пока мы не предъявили ей разумного наблюдателя? Ты правда утверждаешь, что все было туманным и неопределенным, пока некоему безымянному пещерному человеку не явилось космическое откровение? Что внезапно вся квантовая история каждой частицы в видимой Вселенной – вплоть до самого далекого квазара – замерла в одном определенном состоянии только потому, что у некоего болвана в медвежьей шкуре мозги были устроены чуточку иначе, чем у его предка?
Ренфру вспомнил свой сон о галактическом диске, утыканном свечами.
– Нет… я этого не говорил. Были и другие наблюдатели до нас. Мы всего лишь последние.
– А эти другие наблюдатели – они были постоянно? Неразрывная череда, до первого мига творения?
– Вовсе нет. Разумеется, Вселенной пришлось достичь некоего минимального возраста, прежде чем сложились условия для развития жизни… разумной жизни. Но как только это произошло…
– Но это же чушь, детка. Какая разница, сколько времени никто не наблюдает за Вселенной – секунду или десять миллиардов лет? По мне, так никакой.
– Послушай, я стараюсь, ясно? Как могу. В любом случае… – Ренфру испытал внезапный прилив вдохновения. – Нам и не нужны другие наблюдатели. Мы наблюдали всю историю Вселенной за счет красного смещения: чем оно больше, тем глубже в прошлое мы заглядывали. Все потому, что скорость света конечна. В противном случае информация из самых отдаленных уголков Вселенной достигала бы нас мгновенно и мы не могли бы видеть предыдущие эпохи.
– Черт возьми, парень, ты говоришь как космолог.
– Возможно, я мог бы им стать.
– Только не пытайся построить на этом карьеру, – ответил пианист и, сердито покачав головой, заиграл «Bennie and the Jets».
Через неделю Ренфру сообщил пианисту новость. Его товарищ наигрывал на рояле призрачный мотив, который еще не соткался в настоящую музыку.
– И ты до сих пор мне ничего не сказал? – воскликнул пианист с уязвленным и разочарованным видом.
– Мне надо было все проверить. Надо было проследить за сигналом, удостовериться, что мне не показалось и он действительно заслуживает внимания.
– И?..
Ренфру улыбнулся:
– Я думаю, он действительно заслуживает внимания.
Пианист сыграл несколько нот-льдинок и саркастично обронил:
– Неужели?
– Я серьезно. Это навигационный сигнал радиомаяка космического корабля. Он повторяет один и тот же код, снова и снова. – Ренфру наклонился поближе. Он облокотился бы о голографический рояль, если б мог. – Он становится сильнее. То, что издает этот сигнал, приближается к Марсу.
– Не факт.
– Возможно. Но эффект Доплера тоже нужно учитывать. Частота сигнала немного меняется день ото дня. Если сложить эти два факта, получится, что корабль корректирует курс для выхода на орбиту.
– Повезло тебе.
Ренфру отошел от рояля. Он не ожидал, что его товарищ воспримет новость настолько равнодушно.
– Корабль приближается. Разве ты не рад за меня?
– Я вне себя от восторга.
– Не понимаю. Я же так этого ждал: новости, что кто-то выжил, что ничего еще не закончилось.
Впервые за время их знакомства Ренфру повысил голос на пианиста:
– Какого черта ты воротишь нос? Ревнуешь при мысли, что не будешь моим единственным товарищем на веки вечные?
– Ревную? Вряд ли.
Ренфру пробил кулаком белое ничто рояля.
– Так покажи, что тебе не все равно!
Пианист убрал руки с клавиш. Он осторожно закрыл крышку и сложил руки на коленях, как в тот раз, когда Ренфру впервые увидел его, посмотрел на Ренфру с равнодушным видом – и даже если по его глазам можно было что-то прочитать, их надежно скрывали очки со стеклами в форме звезд.
– Показать, что мне не все равно? Без проблем. Ты совершаешь огромную ошибку.
– Это не ошибка. Я знаю. Я все перепроверил…
– Все равно ошибка.
– Корабль приближается.
– Что-то приближается. Возможно, совсем не то, что ты ожидаешь увидеть.
Ренфру закипел от ярости:
– С каких это пор ты знаешь, чего я ожидаю и чего нет? Ты всего лишь кусок программного кода.
– Как скажешь, милый. Только напомни: когда в последний раз программный код пробуждал в тебе искренний интерес к фундаментальному устройству Вселенной?
Ответить было нечего. Но надо было что-то сказать.
– Они приближаются. Я знаю, что они приближаются. Все будет хорошо. Вот увидишь, когда корабль придет.
– Ты причинишь себе немало вреда.
– Как будто тебе не все равно. Как будто тебе может быть не все равно.
– Ренфру, ты нашел способ сохранить здравый рассудок, пусть для этого пришлось впустить в свой мир кусочек безумия, играющий на рояле. Но за здравый рассудок нужно платить, и не мне. Цена заключается в том, что ты не можешь позволить себе даже проблеск надежды, потому что надежды всегда разбиваются вдребезги; и когда твои надежды разобьются, ты погибнешь так же верно, как если бы принял медленный яд. – Пианист посмотрел на Ренфру с внезапным интересом ученого. – Как по-твоему, сколько фиаско ты способен выдержать, парень? Одно, два, три? Я бы не поставил на три. Мне кажется, три сотрут тебя в порошок. Два повергнут в пучину отчаяния.
– Что-то приближается, – жалобно произнес Ренфру.
– Какое-то время мне казалось, что у тебя хватит мужества пройти через это. Я думал, ты оставил надежду, выгнал ее за порог. Но ошибался: ты вновь впустил ее в дом. Теперь она будет ходить за тобой по пятам, словно голодный полоумный волк.
– Это мой волк.
– Еще не поздно прогнать его прочь. Ренфру, не подведи меня. Я надеюсь, ты не испортишь все, чего мы достигли.
Той ночью Ренфру снились не космологические построения, а что-то более странное и беспокойное. То был не сон о прошлом, потому что он научился гнать их прочь: печаль и тоска об утраченном при пробуждении были невыносимы. И не столь же тревожный сон о гостях, о людях, которые спускаются с холодного ясного неба рядом с базой. Они входили в шлюз с цветами – гавайскими гирляндами – и совершенно бесполезными, но любовно завернутыми в красивую бумагу подарками. Их лица поначалу казались незнакомыми, но к концу каждого визита, как раз перед пробуждением, они начинали превращаться в старых друзей и близких. Ренфру еще не научился гнать прочь подобные видения и, учитывая новость о радиосигнале, не сомневался, что как минимум одно из них отравит его сон в ближайшие дни.
Но этот сон был не таким. В нем Ренфру встал с постели посреди ночи, словно лунатик, прокрался по коридорам в медицинскую лабораторию, где умерла Соловьева, и засунул голову в один из еще работавших сканеров. На главном экране появился мерцающий сиреневый снимок его черепа. Вынув голову из сканера и изучив распечатку, он обнаружил, что его оптические имплантаты не функционируют уже много лет; он никак не мог увидеть «Бёзендорфер», не говоря уже о разговорчивом призраке, который на нем играет.
Проснувшись утром, Ренфру не смог заставить себя заглянуть в медицинскую лабораторию: вдруг он уже побывал там ночью.
Днем он пристально следил за радиосигналом. Тот становился все сильнее и демонстрировал эффект Доплера, быстро перемещаясь на фоне звезд в зоне притяжения Марса. Затем сигнал изменился, превратившись во всплески другого двоичного шума, такого же бессмысленного. Он наверняка что-то значил – Ренфру знал это и усилил бдительность.
На следующий день метеор пронесся по сумеречному небу, оставив за собой огненный след, и упал за ближней грядой холмов, под темным зонтом парашютов.
– Пойду погляжу, где они приземлились, – сказал Ренфру.
– Далеко?