Алан Маршалл – Я умею прыгать через лужи (страница 35)

Когда я рассказал родителям, что мистер Маклауд обещал свозить меня в буш, отец удивленно посмотрел на меня, а мать спросила:

– Алан, ты уверен, что он говорил серьезно?

– Да, да, – торопливо сказал я. – Он хочет, чтобы я ему помог. Мы с ним приятели. Он так один раз сказал. Он велел спросить у папы, можно ли мне поехать.

– Что еще он тебе сказал? – спросил отец.

– Сказал прийти к нему домой в пять утра, если ты меня отпустишь.

Мама вопросительно посмотрела на отца, и он, встретившись с ней взглядом, пробормотал:

– Да, да, знаю, но в конце концов оно того стоит.

– Дело даже не в самой поездке, – сказала мать, – а в пьянстве и ругани. Сам знаешь, как ведут себя мужчины, когда они одни в буше.

– Да, выпивки и сквернословия там будет сколько угодно, – согласился отец. – Вне всяких сомнений. Но Алану это не повредит. Как раз те, кто никогда не видел, как мужчины пьют, потом, вырастая, частенько прикладываются к бутылке. То же самое с ругательствами – мальчишка, который никогда не слышит, как другие чертыхаются, став мужчиной, ругается, как солдат.

Мать с улыбкой посмотрела на меня.

– Значит, покидаешь нас?

– Всего на неделю, – виновато ответил я. – А потом, когда вернусь, все-все вам расскажу.

– А про еду мистер Маклауд что-нибудь говорил? – спросила она.

– Нет, – сказал я.

Отец перевел взгляд на маму.

– Что там у тебя есть?

– Кусок солонины и чай на ужин.

– Брось солонину в мешок с парой буханок хлеба. Думаю, этого хватит. А чай у Питера есть.

– Я должен выйти из дома в четыре утра, – сказал я. – Никак нельзя опаздывать.

– Я тебя разбужу, – пообещала мама.

– Помогай Питеру, чем можешь, сынок, – напутствовал отец. – Покажи ему, из чего ты сделан. Разводи костер, пока он кормит лошадей. Ты же много чего умеешь.

– Я буду работать, – сказал я. – Честное слово!

Маме не пришлось меня будить. Я услышал скрип половиц в коридоре, когда она вышла из спальни. Я тут же выбрался из постели и зажег свечу. Повсюду было темно и холодно, и мне отчего-то стало грустно.

Когда я пробрался к ней, она уже разожгла огонь в печи и готовила мне завтрак.

Я бросился в комнату Мэри и разбудил ее.

– Ты ведь не забудешь кормить птиц, правда, Мэри? – сказал я. – Выпусти Пэта полетать часов в пять. У опоссума достаточно зеленых листьев, но ты еще давай ему хлеба. Тебе придется сегодня поменять всем воду, а то я забыл. А попугай любит чертополох. Он растет у нас за конюшней.

– Хорошо, – сквозь сон пообещала она. – Который час?

– Без четверти четыре.

– О Господи! – воскликнула она.

Мама сделала мне омлет, и я начал торопливо запихивать его в рот.

– Не заглатывай так еду, Алан, – сказала мама. – У тебя еще уйма времени. Ты умылся как следует?

– Да.

– И уши вымыл?

– Да, и шею.

– Я собрала тебе небольшую сумку. Не забудь каждое утро чистить зубы солью. Щетка в сумке. Я еще положила те твои старые штаны. Башмаки у тебя чистые?

– Ну да… кажется.

Она посмотрела на мои ноги.

– А вот и нет. Снимай, я натру их ваксой.

Она отломила кусочек черной ваксы и смешала его с водой в блюдечке. Я нервничал, пока она натирала черной жидкостью мои башмаки. Мне не терпелось отправиться в путь. Мама начистила башмаки до блеска и помогла мне снова надеть их.

– Я ведь учила тебя, как завязывать шнурки бантиком, – сказала она. – Почему они у тебя всегда в узлах?

Она отнесла два мешка из-под сахара в каретный сарай, где хранилось мое инвалидное кресло, и зажгла свечу. Я положил их на подножку и привязал костыли сбоку.

Было темно и холодно, и я слышал, как в ветвях старого эвкалипта посвистывает трясогузка. Я никогда еще не вставал так рано и с волнением встречал этот новый день, сонный и тихий, еще не испорченный людьми.

– Еще никто в целом мире не встал, правда? – спросил я.

– Да, сегодня ты встал самый первый, – сказала мать. – Ты же будешь хорошим мальчиком?

– Да, – пообещал я.

Она открыла ворота, и я выехал едва ли не на предельной скорости.

– Не так быстро, – крикнула она мне вслед в темноте.

Темнота стеной стояла под деревьями, и я замедлил ход. На фоне черного неба я различал верхушки деревьев и знал форму каждой из них. Я знал, где на дороге ямы и где лучше пересечь дорогу и ехать по другой стороне, чтобы избежать трудных участков пути.

Хорошо было осознавать, что я один и волен поступать, как вздумается. Рядом не было взрослых, которые указывали бы мне, что делать. Все, что я делал, я делал сам. Я хотел, чтобы дорога к дому Питера Маклауда тянулась как можно дольше, но в то же время хотелось скорее туда добраться.

Выбравшись на большую дорогу, я смог ехать быстрее, и к тому времени, как я достиг ворот Питера, у меня уже побаливали руки.

Свернув к дому, я услышал стук железных подков о пол конюшни, выложенной булыжником. В темноте я не мог видеть Питера и его лошадей, но из доносившихся до моих ушей звуков складывалась такая четкая картина происходящего, как будто слух заменял мне зрение. Позвякивали цепочки под нетерпеливый топот копыт, зерна овса летели из ноздрей фыркающих лошадей, дверь конюшни грохотала, когда лошадь, проходя, задевала ее. Я слышал голос Питера, покрикивавшего на лошадей, собачий лай и кукареканье петухов в курятнике.

Когда я подъехал к конюшне, Питер запрягал лошадей. Было еще темно, и он не сразу узнал меня. Он уронил постромку, которую держал в руках, и подошел к коляске, разглядывая меня.

– Это ты, Алан? Черт бы меня побрал, что ты здесь де..! Господи, уж не собрался ли ты со мной?

– Вы же меня сами позвали, – неуверенно промямлил я, вдруг испугавшись, что неправильно понял его и он вовсе не собирался брать меня с собой.

– Ну да, позвал. Я тебя уже несколько часов жду.

– Но еще нет пяти, – заметил я.

– Да, верно, – пробормотал он, вдруг задумавшись. – Твой старик сказал, ты можешь поехать, да?

– Да, – уверил его я. – И мама тоже. У меня есть еда. Вот. – Я показал ему мешок.

Он улыбнулся мне сквозь бороду.

– С этим я разделаюсь сегодня вечером. – И продолжал другим тоном: – Идем. Засунь свою телегу в сарай. Мы должны выехать в пять. – Его лицо снова приняло серьезное выражение. – Ты уверен, что твой старик разрешил тебе ехать?

– Конечно, – настаивал я. – Он хотел, чтобы я поехал.

– Ладно. – Питер повернулся к лошадям. – Отойди! – прикрикнул он, положил руку на круп лошади и нагнулся, чтобы поднять постромку.

Я убрал кресло в сарай и стоял, наблюдая за ним, держа два мешка в руках, как путешественник-новичок, впервые собирающийся сесть на пароход.

Телега Питера была деревянной, тяжелой, с широкими, обитыми железом колесами и тормозами из эвкалиптовых брусьев, которые приводились в действие торчавшим сзади рычагом. Дерево, из которого была сделана телега, побелело и потрескалось от солнца и дождей. Бортов у телеги не было, но на каждом из четырех углов высился тяжелый железный прут с петлей наверху, вставленный в специальное гнездо в остове. Дно телеги состояло из тяжелых, неплотно пригнанных досок, которые грохотали на неровной дороге. Лежавшие на полу колья тоже гремели. У телеги были две пары оглобель, по паре на каждого коренника.

Питер рывком поднял оглобли, прикрепил чересседельник, надетый на коренника, к подвижному крюку оглобель, затем перешел на другую сторону, к другой лошади, терпеливо стоявшей рядом со своим товарищем.