Алан Маршалл – Я умею прыгать через лужи (страница 19)

Когда Принц сворачивал на луговую дорогу и чувствовал, что отец натянул вожжи – он называл это «собрать лошадь», – то отводил уши назад, поджимал круп и начинал выбрасывать могучие ноги вперед быстрыми, легкими движениями, в такт которым пели позади него колеса брички.

И меня тоже охватывало желание петь: я любил, когда ветер щипал мне лицо, а летевшие из-под копыт брызги грязи и мелкие камешки жалили меня по щекам. Мне нравилось смотреть, как отец натягивает вожжи и как наша бричка проносится мимо других повозок и двуколок, на которых его знакомые наклоняются вперед, трясут ослабившимися вожжами или машут хлыстом, стараясь выжать из своих лошадей все, что можно.

– Гоп! Гоп! – кричал отец, и этот возглас, то и дело звучавший, когда он объезжал лошадей, обладал такой властью, что любая лошадь, заслышав его, стремительно бросалась вперед.

Теперь, укутав ноги пледом и сидя на солнышке, я смотрел, как отец смазывает бричку, и вспоминал, как ровно год назад отец обогнал Макферсона в «гонке на две мили».

По какой-то причине отец никогда не оглядывался на кучеров, бросавших ему вызов, и только с улыбкой смотрел вперед, на дорогу.

– Большой ухаб может отбросить тебя аж на ярд, – как-то сказал он мне.

Я всегда оглядывался. Мне нравилось видеть возле колеса брички голову мощной лошади, чьи ноздри раздувались, а по шее скатывались хлопья пены.

Я помнил, как оглянулся и увидел Макферсона.

– Папа, Макферсон нас догоняет, – предупредил я.

По шоссе, догоняя нас, с грохотом мчалась двуколка с желтыми колесами; управлявший ею мужчина с бородой песочного цвета хлестал по бокам серую лошадь. В этом месте луговая дорога, по которой мы ехали, сворачивала на шоссе.

– Пусть только попробует! – пробормотал отец.

Он привстал с переднего сиденья, наклонился вперед и натянул вожжи, затем бросил быстрый взгляд туда, где ярдах в ста от нас луговая дорога выходила на шоссе, пересекая канаву, мостиком через которую служила водопропускная труба. Дальше луговая дорога снова расходилась с шоссе, но по трубе мог пройти только один экипаж.

– Вперед, красавец! – закричал отец и хлестнул Принца кнутом.

Крупный конь перешел на еще более широкий шаг, шоссе стремительно приближалось.

– Дорогу, черт подери! – закричал Макферсон. – Уступи дорогу или катись в преисподнюю ко всем чертям, Маршалл!

Мистер Макферсон был старейшиной церкви и все знал о преисподней и вечном проклятии, но он ничего не знал о Принце.

– Я тебя в пух и прах разнесу! – крикнул в ответ отец. – Гоп! Гоп!

И Принц выжал из себя те самые последние силы, которые, как знал отец, у него еще оставались. Бричка пролетела прямо под носам серой лошадки Макферсона, вырвалась на шоссе, пересекла трубу, подняв за собой клубы пыли, и вернулась на тихий луговой тракт, а Макферсон по-прежнему чертыхался у нас за спиной, размахивая кнутом.

– Черт бы его побрал! – воскликнул отец. – Думал меня обойти. Будь я на дрожках, я бы ему еще не такое показал.

Отец всегда ругался по дороге на пикник воскресной школы.

– Ты не забыл, куда мы едем? – укоряла его мать.

– Ладно, – согласился отец и тут же снова воскликнул: – Черт подери! Вон едет Роджерс на своей новой чалой. Гоп! Гоп!

Но мы уже преодолели последний подъем, и внизу перед нами раскинулась лужайка для пикника. Возле нее протекала речка. Косая тень пересекавшего ее огромного железнодорожного моста подрагивала на воде и оставалась неподвижной на прибрежной траве.

На лужайке уже резвились дети. Склонившись над корзинами, взрослые распаковывали чашки и тарелки, вынимали из бумажных пакетов пироги и раскладывали на подносах бутерброды.

Лошади, привязанные к ограде, огибавшей ближайший холм, отдыхали, опустив голову, в расстегнутой упряжи. Иногда они потряхивали торбами с овсом и фыркали, пытаясь избавиться от набившейся в ноздри пыли. Внизу, в тени моста, между столбами стояли повозки и экипажи.

Отец заехал на свободное место между двумя рядами этих огромных столбов, и мы соскочили еще до того, как он крикнул: «Тпру, стой!» – и туго натянул вожжи, остановив лошадь.

Я побежал к речке. Мне доставляло удовольствие просто смотреть на нее. На быстрой воде вокруг прямых стеблей камыша образовывалась рябь. Плоские листья тростника шевелили острыми кончиками по поверхности воды, а из глубины то и дело поднимались серебристые пузырьки, от которых по воде расходилась легкая зыбь.

По берегам росли старые красные эвкалипты, их кривые ветви простирались над водой – иногда так низко, что течение подхватывало их листья и тянуло за собой, а потом снова отпускало. Корни сухих упавших в реку деревьев выступали из заросших травой ям, в которых они когда-то росли, гордо устремляясь к небу. По их высохшим корням можно было подняться, как по ступенькам, и, забравшись наверх, смотреть, как ствол скрывается под водой. Я любил трогать эти выбеленные солнцем, потрескавшиеся от дождя стволы, внимательно разглядывать структуру старого дерева в поисках следов когтей опоссума или просто представлять себе дерево живым и зеленым, каким оно было, когда росло.

На противоположном берегу речки в густой траве стояли волы и, подняв головы, смотрели на меня. Из зарослей тростника тяжело взлетел голубой журавль; потом подошла Мэри и велела мне возвращаться к бричке и готовиться к состязаниям. Я не сомневался в своей победе, о чем незамедлительно сообщил ей, пока мы шли, держась за руки, к маме, которая сидела на земле возле брички и готовила завтрак. Она расстелила на траве скатерть, и отец, стоя возле нее на коленях, срезал куски холодного мяса с бараньей ноги. Он не доверял мясу, купленному у мясника, и утверждал, что хорошая баранина бывает лишь в том случае, если овцу зарезали сытой, только что приведенной прямо с пастбища.

– У мясника их держат в тесных загонах, да еще собаки кусают, – говорил он. – Живого места не остается. Если овцу по нескольку дней не кормить, она, естественно, спадет с тела.

Сейчас он что-то бормотал над бараньей ногой и вертел ее то так, то эдак на тарелке.

– Когда эта овечка была жива, – сказал он мне, – она так же любила покушать, как и я. Садись, поешь.

После завтрака я ходил за ним следом, пока не прозвенел колокольчик, возвестивший о начале состязаний.

– Пошли, нам пора, – сказал отец, резко оборвав разговор со своим знакомым. – Увидимся позже, Том. – Он махнул собеседнику рукой, потом взял меня за руку и повел к Питеру Финли, который как раз выстраивал мальчиков в ровную шеренгу.

– Назад, – повторял Питер, размахивая вытянутыми руками и расхаживая перед ними. – Не толкайтесь. Встаньте пошире. Вот так лучше. Не торопитесь, в этом нет нужды. Мы дадим вам знать, когда можно начинать. Отойдите еще немного назад…

– Вот вам еще один в шеренгу, – сказал отец, подтолкнув меня вперед.

Питер обернулся.

– А! – воскликнул он, глядя на меня сверху вниз и весело улыбаясь. – А он не заартачится?

– Нет, он готов бежать, едва ли не на дыбы встает, – сказал отец.

Питер посмотрел на путь, по которому мы должны были бежать, и сказал:

– Поставь его вон у того кустика, Билл. Дадим ему фору. – Он погладил меня по голове. – Ну давай, покажи своему старику, на что ты способен!

Я с интересом наблюдал за всей этой суматохой перед началом состязаний, из которых я должен был выйти победителем. Мальчики подпрыгивали на старте или наклонялись вперед, касаясь пальцами земли. Отец сказал, что мне не нужно так делать. Я следовал за ним, и мы прошли между зрителями, выстроившимися в две шеренги по обе стороны дорожки, по которой надо было бежать. Там стояли все, кого я знал, и улыбались. Среди них я увидел миссис Картер; когда-то она дала мне леденец. Теперь она помахала мне рукой.

– Беги быстро, Алан, – крикнула она.

– Вставай сюда, – сказал отец.

Он остановился и, нагнувшись, снял с меня башмаки. Трава под босыми ногами была такой приятной и упругой, что мне захотелось по ней попрыгать.

– Стой смирно, – велел отец. – Гарцующая лошадь никогда ничего не выигрывает. Стой спокойно и смотри на ленточку.

Он указал туда, где в самом конце дорожки стояли двое мужчин с натянутой поперек ленточкой. Мне показалось, что это очень далеко, но я хотел успокоить отца.

– Я туда в два счета доберусь.

– Послушай, Алан. – Отец присел на корточки и наклонил голову к моей. – Не забудь, что я тебе говорил. Когда услышишь хлопок выстрела, беги прямо к ленточке. И не оглядывайся. Как только раздастся хлопок, сразу беги. Беги быстро, как делаешь это дома. Я буду стоять там, с теми людьми. Ну все, я пошел. Главное, не своди глаз с ленточки и не оглядывайся.

– Мне ведь дадут приз, когда я выиграю? – спросил я.

– Да, – ответил он. – А теперь приготовься. Выстрел раздастся через минуту.

Он, пятясь, отошел. Мне не нравилось, что он уходит. Когда его не было рядом, нужно было так много всего удержать в голове.

– Готовься! – вдруг крикнул он мне, стоя впереди столпившихся зрителей.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, почему не стреляют из пистолета. Все мальчики стояли, выстроившись в одну линию. Мне было грустно стоять совсем одному, и я бы хотел оказаться среди них. Потом грянул выстрел, и все побежали. Меня поразило, как быстро они бегут. Соревнуясь между собой, они все время оглядывались, но мне не с кем было соревноваться. Нельзя же состязаться в беге, если рядом с тобой никто не бежит.