Алан Маршалл – Я умею прыгать через лужи. Это трава. В сердце моем (страница 90)

Слишком уж уныло сидеть тут и дожидаться Поля. Часы показывали восемь. Вечерняя улица манила и звала. Я решил выйти из дома; там я мог, по крайней мере, насыщаться зрелищем чужой жизни, почувствовать тепло темных домов, населенных другими людьми.

Я наслаждался этими минутами понимания и любви, когда моя душа была созвучна каждому шороху, каждому движению живых существ. В такие минуты я подымался над людской мелочностью и жадностью и становился великаном с ласковыми руками, готовыми обнять весь мир.

Я переступил порог двери, выходившей на боковую дорожку, и вышел на улицу. Там я прислонился к ограде у ворот и стал смотреть на Сидней-роуд, по которой проходили освещенные трамваи и откуда должен был появиться Поль.

Огни на Импириэл-стрит лишь подчеркивали темноту, сгустившуюся в ее переулках и верандах. Улица выглядела усталой после дневных забот и дел — не слышно было голосов, не видно играющих детей. Даже у собаки, проковылявшей в темный переулок, был сонный вид.

Со стороны Сидней-роуд быстро шел человек на костылях. Я наблюдал за ним с интересом, можно сказать, профессиональным. Манера ходить на костылях выдает не только привычку или непривычку к ним, но и кое-какие черточки характера. Можно ходить на костылях всю жизнь и так и не побороть начальную робость, боязнь падения. Есть люди, которые свободно пробуют разные способы хождения на них, но есть и такие, которые не могут отделаться от навыков, приобретенных в тот день, когда они впервые отважились встать на костыли.

Некоторые не обращают должного внимания на вес и правильную конструкцию своих костылей, считая их обыкновенными подпорками, при помощи которых можно передвигаться, и не задумываются над тем, что это — орудия весьма сложного назначения, требующие научного подхода. Те, кто наваливается всей тяжестью тела на руки, отстаивают этот метод перед теми, кто считает правильным опираться на верхнюю перекладину. А сторонники размашистого шага утверждают, что это менее утомительно, чем продвигаться короткими скачками.

Человек, шедший мне навстречу, нес в правой руке большой сверток. По виду сверток был довольно тяжел, но это никак не сказывалось на его ходьбе. Опыт научил его согласовывать движения обеих рук, несмотря на то что в одной из них он что-то нес.

Он шел, как бы давая себе на каждом шагу передышку, мышцы его отдыхали, когда он перекидывал вперед тело, и напрягались, когда он приподнимался для скачка; этот способ ходьбы лучше других сохраняет силы. Я ждал, пока он дойдет до места пересечения улицы и переулка, — там на булыжники из водосточной трубы постоянно стекала грязная вода, и нужна была особая сноровка, чтобы не поскользнуться. Только два булыжника, покрупнее, оставались сухими, — именно на них и надо было ставить костыли, чтобы не упасть.

Эти камни я хорошо знал. Они лежали не в линию, поэтому один костыль оказывался впереди другого; чтобы перепрыгнуть через них, нужно было сделать резкий поворот верхней частью торса и быстро перенести вперед задний костыль, опираясь в это мгновение о землю носками больных ног.

Я думал, что шедший мне навстречу человек остановится, чтобы получше рассмотреть переход, но он этого не сделал. Чисто механически он определил нужные ему булыжники, перепрыгнул через них и продолжал свой путь, видимо думая о чем-то постороннем. Когда он очутился в нескольких ярдах от меня, я спросил:

— Вы что, раньше здесь ходили? Мой вопрос, казалось, его удивил.

— Нет, — сказал он. — Я иду на станцию. Я здесь не живу.

— Вы сразу определили камни, на которые можно поставить костыль. Поэтому я решил, что вы уже здесь бывали.

Жестом он дал понять, что это мое умозаключение необоснованно. Он был небольшого роста, с могучими плечами и круглым спокойным лицом. Прекрасно отутюженные брюки не могли скрыть беспомощности ног.

Он прислонился к ограде рядом со мной, переложил сверток в левую руку, а правую стал поднимать и опускать, пока в ней не восстановилось кровообращение.

— Нет, — сказал он. — Я этих камней и не заметил. Просто прошел по ним. Ведь инстинктивно чувствуешь, где поскользнешься, а где нет. Этому выучиваешься с самого начала.

Он улыбнулся и посмотрел на мои ноги.

— Уж вы-то должны бы знать.

— Еще бы, — сказал я. — Но иногда хочется думать, что ты умнее всех.

— Это все знают, — сказал он. — Без этого что же было бы? Полная беспомощность. Только и делал, что падал бы.

— Главное — опыт, — упорствовал я. — Инстинкт тут ни при чем.

Я взглянул на его сверток.

— Сколько он весит? — спросил я. Он передал мне сверток, и я, не отнимая руки от костыля, прикинул его вес.

— Не хотелось бы мне далеко нести его, — сказал я. — Тяжелая штука. Вы что, всегда в правой руке носите вещи?

— Да, — ответил он. — А вы?

— Я предпочитаю менять руку, но с левой у меня неладно получается. Она у меня оттягивается все ниже и ниже, и в конце концов я сам себя подшибаю.

— А я вчера здорово расшибся, — он сказал это вовсе не с целью вызвать мое сочувствие. — Падения в нашей жизни неизбежны, и мы относимся к ним спокойно. Но поскольку падаешь всякий раз по-новому, это всегда интересно.

— Как же это произошло?

— Я шел по Берк-стрит, часов в пять, знаете, какая там в это время толкучка. Толпы женщин, и все они несутся на тебя. Я и так вилял и этак. Но одна женщина все-таки зацепилась ногой за мой костыль, она-то удержалась на ногах, а я упал. Если бы я упал на руки, все бы ничего, но я стукнулся о какого-то толстяка, отлетел в сторону и шлепнулся прямо на ухо. Люди шагали по мне вдоль и поперек. Вот, взгляните.

Он наклонил ко мне голову, и я увидел его ухо, распухшее и ободранное. Я улыбнулся, и он улыбнулся в ответ.

Я положил руку ему на плечо, горя желанием продолжить разговор о падениях, которые всегда казались мне чем-то ужасно смешным, хотя мои друзья воспринимали их совсем по-иному.

Мы так увлеклись беседой, что не заметили, как появился Поль.

— Что случилось? — спросил он с тревогой, видя, что я держу руку на плече собеседника, словно желая его утешить.

— Да вот толкуем о своих синяках, — пояснил я. Поль сделал попытку усмехнуться, — он выглядел смущенным.

— Ну я, пожалуй, пойду, — сказал калека. — Постарайтесь развеселить своего приятеля. Пока! И он закостылял к станции.

Глава 3

Мы с Полем спустились к Сидней-роуд, чтоб сесть там на трамвай, идущий к центру. Наш путь лежал в кафе «Амбасадор» — место встреч молодежи, которую не удовлетворяла обстановка, сложившаяся дома, молодежи, которая противилась попыткам родителей подчинить ее своей воле и мечтала о самостоятельности.

Здесь девушки находили утешение в обществе юношей, а юноши, читая восхищение в девичьих взорах, чувствовали себя взрослыми и мужественными. В глазах родителей они по-прежнему оставались детьми, придя же в кафе, становились мужчинами и женщинами.

Я не любил посещать это кафе, опасаясь, как бы не пристраститься к такому образу жизни. Здесь я видел лишь игру в чувства, порожденную одиночеством и потребностью во взаимной поддержке. Иные называли эту игру любовью, но мне она представлялась попыткой утопающего ухватиться за соломинку.

Случайные встречи с девушками, которые считали, что самое главное в жизни — это развлечься и освободиться от родительской опеки, не могли дать мне то, к чему я стремился. И все-таки этот период был важным этапом в моей жизни, без него я — калека — не мог бы обрести уверенность в себе.

Здесь мне не нравилось и по другой причине. Задача, которую я поставил перед собой, была не только трудной, но и неприятной. Она отнимала у меня достоинство, мою гордость. Я постоянно рисковал стать предметом насмешек, пренебрежения, унизительной жалости.

Я боялся девушек — в их власти было больно обидеть меня, разрушить мою надежду стать писателем, — ведь я понимал, что тот, от кого навсегда отвернутся женщины, никогда не сумеет нарисовать правдивую картину жизни.

Придя в кафе, мы с Полем заказывали себе но чашке кофе и сидели, пока за какой-нибудь столик поблизости не усаживались две девушки. Если Поль находил их привлекательными, он говорил:

— Давай-ка подсядем к ним.

Я чувствовал, как при этих словах во мне начинает расти протест. Ведь мне предстояло подняться с места, совершить путешествие к другому столику, пройти через мучительную церемонию знакомства. Каждый такой визит к соседнему столу я предпринимал с величайшей неохотой.

Поля же никогда не смущал вопрос, как завести разговор. Он мог от души и самым непринужденным образом сказать комплимент. Когда я как-то пожаловался ему, что не умею говорить с девушками, он сказал, что знал одного парня, который, танцуя с незнакомой девушкой, неизменно произносил одну и ту же фразу: «Мне нравится ваше платье».

— Он никогда не говорил ничего другого, — утешал меня Поль, — и все равно нравился всем девушкам, которые знали его.

Я иногда вспоминал этого парня, но только с презрением. Девушки, которые могли находить его общество приятным, были, вероятно, не очень взыскательны.

Мне казалось, что привлекательность девушки находится в прямой зависимости от ее умения поддерживать разговор и слушать с интересом не только комплименты собеседника. Я был уверен, что лишь оценив в полной мере ее ум и душевные качества, можно было обратить внимание и на ее красоту.