Алан Маршалл – Я умею прыгать через лужи. Это трава. В сердце моем (страница 56)
Во время первой моей пространной беседы с Артуром мне захотелось проверить свои впечатления о жизни этой захолустной гостиницы. Я стал осуждать людей, с которыми встретился здесь и упомянул между прочим, что мужчины часто сквернословят, но Артур перебил меня:
— Знаешь, если парень обзовет кого-нибудь «сволочью», это еще не значит, что он плохой.
— Это-то я понимаю, — сказал я, — но ведь они ругаются при женщинах.
— Послушай, — настаивал Артур, — женщины, которые сюда заезжают, сами ругаются при мужчинах. Мужчина должен сдерживаться при женщине, если она не выносит ругани, ну, а если она сама сквернословит, мужчина может при ней ругаться сколько влезет. Но это, конечно, вовсе не значит, что и ты можешь вести себя так. Нечего тебе по чужим стопам идти — сам не заметишь, как таким же станешь. Ты, Алан, совсем другого склада человек. Начнешь ругаться при женщинах, быстро покатишься вниз. Знаешь, что я посоветую тебе: присматривайся ко всему и помалкивай.
— Понятно, — сказал я и немного погодя спросил: — Послушай, неужели все женщины, которые здесь бывают, — плохие?
— Одни плохие, другие — нет.
— Я лично считаю всех женщин, которые спят не со своими мужьями, плохими. Ведь здесь они спят с чужими мужчинами, верно?
— Да, с некоторыми это случается. Но есть и такие, которые просто заходят в бар ненадолго по дороге домой. Видишь ли, Алан, люди все разные. Тебе с такими женщинами спать не след. Потому что любовью тут и не пахнет. Не то чтобы без любви вообще нельзя было спать с женщинами. Можно. Да только не тебе. Но и осуждать других за это тоже не след. Сначала надо все узнать про них, узнать, что они пережили и почему такими стали.
— Если вдуматься, — продолжал Артур, — это, скорее, грустное место, чем грязное. Настоящие негодяи сюда не приезжают. Они ворочают делами в больших конторах, а именно эти дела толкают тех, что здесь околачиваются, на пьянство и разврат. Так мне кажется, я… я не умею всего этого объяснить. На большинство девчонок, которые приезжают сюда, смотрят как на воскресную забаву — только и всего. Но не вздумай читать этим бедняжкам проповедей.
— Стану я! Вот еще! — воскликнул я. — Просто никак не угадаешь, как себя вести в таком месте.
— Как себя вести? Сидеть в уголке и наблюдать. — Ну, не знаю, правильно ли это, — возразил я, размышляя вслух. — Разве плохо отстаивать свои взгляды?
— Вот что. — Лицо Артура стало серьезным, он наклонился ко мне с кровати, на которой сидел. — Погоди немного — через несколько лет встанешь на ноги, тогда и ты сможешь сказать свое слово. Но не сейчас. Здесь ведь всякий сброд бывает. Иной раз допьются до белой горячки и начинают все крушить. Тут тебе самое время смываться. Что толку в том, что ты прав, если бутылка угодит тебе в голову и ты свалишься замертво.
Довод был убедительный.
Он рассказывал мне о постоянных жильцах гостиницы и о людях, регулярно приезжавших сюда — богачах, которые уединялись в номерах и пили мертвую, иногда по нескольку дней. Когда они наконец появлялись на свет божий, глаза у них были тусклые, одежда грязная, по телу пробегали судороги, как у животного, с которого только что содрали кожу.
— И Шеп такой, только денег у него нет; поэтому, когда он допьется до чертиков, его швыряют в каморку рядом с конюшней. Пропащий он человек! Ты с ним не связывайся. Просто держись подальше, пока он не протрезвится.
Стрелок, тот не прочь позабавиться над ним. Как-то ночью Шеп пьяный спал на полу в конюшне. Лежал он на спине и храпел во все завертки, а Стрелок решил напугать его, да так напугал, что тот чуть богу душу не отдал. Взял три свечи, расставил вокруг пьяного и зажег их. Шеп проснулся, — ну, думает, помер я! Правда, он после того живо протрезвел.
— Остерегайся Стрелка, парень, — добавил Артур, — это настоящий вымогатель, вечно старается перехватить у тебя пару шиллингов, только на отдачу он плох.
Я спросил о Малыше, и тут Артур улыбнулся.
— Малыш Борк славный парень. Добрей, пожалуй, не встретишь. Вот уж кто все для тебя сделает. Но у него свои причуды. Считает, например, что в войне было что-то хорошее. То ли награду ему там дали, то ли еще что приключилось с ним, не знаю, но вот поди же — уверен, что воевал за свою страну. Малыш из тех, что сами пойдут, если опять начнется война. В этом отношении, скажу я тебе, Малыш — настоящий дурень.
И вот еще что: жену привез он из Англии, и женщина эта, надо сказать, прямо замечательная.
Не вздумай подтрунивать над Малышом: он долго был чемпионом Австралии по боксу в тяжелом весе, и если уж кого стукнет, тот сдачи не даст. Сам, правда, он драки не ищет, но и увиливать от нее не станет. Раз как-то в баре один парень ударил его; не сильно ударил, задел только. Малыш легонько так оттолкнул парня, — а мог бы убить, если б захотел, — и сказал ему, ну, прямо как мальчишке: — «Знаешь, Фрэнк, ты не имел права меня ударить. Никакого права! Вот если бы я назвал тебя слизняком, — потому что, кто же ты, как не слизняк, — тогда другое дело. И знаешь что — отстань-ка ты лучше от меня!»
Вот он какой, Малыш! Но уж если повстречается с хвастуном, тут он своего не упустит. Руней-американец, боксер легкого веса, тот самый, который измолотил знаменитого Сильву на стадионе, частенько сюда заглядывал. Любил покрасоваться в баре и вечно хвастался в таком примерно роде:
«Сильву я уже нокаутировал в Сиднее, а в субботу нокаутирую его в Мельбурне».
Другого такого хвастуна, пожалуй, и не сыщешь. Малышу этот парень действовал на нервы. Что же он выкинул? Поймал змейку — всего дюймов шесть длиной, но здорово шуструю. И опустил незаметненько ее в карман Рунея. А когда Руней опять пошел хвастать напропалую, Малыш вежливо тронул его за плечо и говорит:
«Простите, мистер Руней, у вас в кармане ядовитая змея».
«Что?» — вскрикивает Руней и сует руку в карман.
Тут пошла уже настоящая потеха. Руней взлетел в воздух, как акробат на трамплине. А когда коснулся ногами пола, пиджака на нем уже не было.
— Рассвирепел он? — спросил я.
— Рассвирепел? — улыбнулся Артур. — Рассвирепел ли ты спрашиваешь? Да, брат, я сказал бы, — он рассвирепел.
— Чувствую, что Малыш мне понравится, — заметил я.
— О, тебе-то он обязательно понравится. Даже когда Малыш пьян, он никого не заденет, ходит себе и орет:
— Но Малыш не выносит Седрика Труэй, — продолжал Артур.
— А кто это Седрик Труэй? — полюбопытствовал я.
— Да, верно, ведь ты еще с ним не встречался. Это букмекер, любовник Фло Бронсон, бывает здесь три-четыре раза в неделю. Седрик Труэй только и делает, что ходит и подслушивает у дверей, а потом бежит к Фло и на всех капает. Если его когда-нибудь не уложит Малыш, это сделаю я. Труэй первым долгом прикидывает — справится он с тобой или нет, сам в драку никогда не лезет. А когда обозлится — глаза у него как у хорька.
— А кто эта Вайолет — девушка, которая подает на стол? — спросил я Артура.
— Родная сестра Фло Бронсон. Я ее мало знаю. Вид у нее такой, будто она никак не сообразит, что бы такое сказать. Смотрит в рот своему парню жокею. Пинкс зовут его, Джимми Пинкс. Злобная скотина — из тех, что любят женщинам руки выкручивать. Подлец! Только и смотрит, кого бы треснуть. В драке норовит поднырнуть под тебя, чтобы потом кинуть через плечо. И уж конечно, не дожидается, пока ты встанешь…
— Похоже, что Джимми Пинкс — порядочная гадина, — заметил я.
— Это уж точно, — убежденно сказал Артур.
Глава 5
Несмотря на все рассказы Артура о нравах нашей гостиницы тогда и впоследствии, я так по-настоящему и не представлял, до какой степени непристойно это место.
Я нисколько не сомневался в правдивости его рассказов, но полагаться всецело на его мнение не мог.
Я знал, что его оценки завсегдатаев гостиницы совершенно правильны, однако недоумение продолжало тревожить меня: я внимательно приглядывался к этим людям и к их поведению, и все же они оставались для меня закрытой книгой — так не вязались они со всем тем, к чему я привык с детства.
Однажды, когда я кормил уток во дворе, с черного хода вышла девушка и стала бесцеремонно рассматривать меня. Незадолго до этого я видел, как она подъехала к гостинице в машине с хорошо одетым полным мужчиной лет пятидесяти. Он заказал номер на ночь и сразу уселся пить. Я заметил, что он не делал ни малейшей попытки развлечь девушку и вообще не обращал на нее никакого внимания.
Во дворе я присмотрелся к ней внимательнее. На вид ей было лет девятнадцать, может быть, немного больше. На ней было простое платье из голубого полотна, тонкую шею обвивало синее ожерелье. Светлые волосы были коротко пострижены, уголки губ поднимались кверху, и даже в спокойном состоянии казалось, будто она улыбается. Молодой свежий рот словно был создан для радостного смеха.
— Привет! — сказала девушка весело.
— Привет! — ответил я.
Она помолчала, ожидая, что я скажу еще что-нибудь, но так как я ничего не сказал, спросила:
— Ты — уточник?
— Нет, — ответил я, удивленный таким названием. — Просто я стал кормить уток вместо Шепа. Это здешний дворник. Мне нравится их кормить.
— А чем ты их кормишь? — Она близко подошла ко мне и заглянула в ведро, которое я держал.