Алан Маршалл – Я умею прыгать через лужи. Это трава. В сердце моем (страница 124)

«Душещипательная история! — усмехнулся судья. — Вот уж не думал, что бродяги так беспокоятся о своих товарищах. Ты меня растрогал до слез. И раз уж у вас такая удивительная дружба, я позабочусь, чтобы вы больше не расставались. Приговариваю тебя к тюремному заключению сроком на один день меньше, чем твоего дружка — выйдете вместе. Просидишь три месяца!» — «Да я их хоть на голове простою», — говорю я судье. «А ты смотри, не нахальничай, — предупредил он. — Не то задержишься и не выйдешь со своим дружком».

— Пришлось заткнуться. — При этих словах Кудрявый лениво потянулся, на лице его появилась улыбка. — Ну, значит, присоединился я к Рыжему в тюрьме, отсидели мы вместе три месяца и вместе очутились на воле. А сейчас — видишь, какая история приключилась. — Кудрявый помешал палкой огонь и добавил, явно успокаивая себя: — Ничего! Как-нибудь обойдется.

— Ты бы не мог выклянчить в каком-нибудь гараже пару галлонов бензина? — спросил я Кудрявого.

— Пару галлонов! — воскликнул он. — Гм… не знаю… это же денег стоит. Впрочем, могу попробовать. А зачем тебе?

— Если мы не найдем Рыжего в Бандавилоке, я свезу тебя в Тарабин, поищем его там. У меня, понимаешь ли, бензин нормирован. А для такой доездки понадобится еще галлона два.

— Вот это здорово, ей-богу! — улыбнулся Кудрявый. — Это ты хорошо придумал! Раздобыть бензин будет, конечно, трудно, но тут уж я в лепешку расшибусь.

Шел ночной поезд. Кудрявый встал и проводил внимательным взглядом вереницу освещенных квадратиков, пробегавших мимо нас в темноте. Послышался паровозный свисток, вагоны ритмично загрохотали по мосту.

Кудрявый улыбнулся.

— Знаешь, я думаю, Рыжий едет на нем, — сказал он. — Утром мы найдем его в бараке. Вот увидишь!

На другой день, когда я проснулся, Кудрявый уже подпекал хлеб на костре. Солнце еще не взошло. Даже птицы молчали.

— Давай тронемся чуть свет, — сказал он. — Мне бы хотелось добраться до барака прежде, чем Рыжий уйдет на разведку в город. У него ведь нет с собой никакой жратвы.

Мы позавтракали, уложились и отправились в Банда-вилок; длинная тень машины скользила рядом с нами по краю дороги. Луга были еще покрыты инеем, но лучи утреннего солнца уже стирали его с вершин холмов. Застывшие деревья жались друг к другу, ожидая, чтобы ветерок разбудил их.

— В Северном Квинсленде можно спать на пляже всю зиму, — заметил Кудрявый тоном человека, который допускает, что и стужа имеет какие-то хорошие стороны, но что сам он предпочитает быть от нее подальше, — там никогда не подмораживает.

— За сколько дней вы доберетесь дотуда?

— За десять дней, за неделю, может… В Квинсленде мы всегда садимся на поезд с фруктами — они не задерживаются в пути. Многие «хобо» носят при себе расписание поездов, выпущенное квинслендскими властями, — они называют его «библия бродяги»! Когда подъезжаешь к станции, стараешься выглянуть из-под брезента, чтобы прочесть ее название, а потом, как настоящий пассажир, заглядываешь в расписание. Там указаны численность населения, чем оно занимается, всякие такие сведения. Я как-то слышал, как один «хобо» объявил: «Это Гатеринга, в Таунсвиль прибудем в девять тридцать вечера». Так время быстрее проходит — вдобавок знаешь, где находишься и когда сможешь следующий раз перекусить.

— Но так не должно быть, — сказал я. Внезапно меня охватила злоба при мысли, что существуют условия, лишающие людей нормальной жизни, будущего. Сотни парней едут «зайцем» в одну сторону, сотни — в другую. Едут в надежде, что найдут работу там, куда их привезет поезд. Именно этот поезд. Потом приходит время, когда надежды гаснут, и вы хотите только одного — продолжать двигаться дальше. Постоянная работа, свой дом — все это уходит в область мечты. Остается одна цель: попасть на пляжи Северного Квинсленда.

— Ты меня неправильно понял! — возразил спокойно Кудрявый. — Не так все это просто. Спроси у Рыжего: он тебе растолкует. «Мы делаем историю», говорит он. При том, как у нас в стране все складывалось, ничего другого и получиться не могло, — это Рыжий так считает.

Никакая полиция не может вечно перегонять людей с места на место. Когда-то «хобо» должен где-то приткнуться. На станциях в Квинсленде висит плакат: «Пользуйтесь железнодорожным транспортом; вы владеете им». Я сказал одному фараону: «Ведь я же хозяин этого поезда. Вон видишь, это ваши власти говорят». А он говорит: «Заткнись, босяк! Я тебе покажу, как со мной шутки шутить». И засадил меня на семь суток за непристойные слова и сопротивление при аресте.

Подожди, познакомишься с Рыжим, он тебе растолкует, что к чему. Не могу я объяснить, как он. Знаю только, что верх возьмем мы. Не скоро, может быть, но возьмем.

Кудрявый вдруг умолк и стал внимательно вглядываться в дорогу.

— Замедли немного ход, в город заезжать нам не надо. Этот перекресток проедем, а потом свернем налево, там и барак будет. Придержи на минутку, я разберусь, где мы. Пожалуй, лучше все-таки сверни здесь. Правильно… Вот черт… пылища какая. Теперь прямо. Куда же девалась проклятая плотина? А-а, вот она! Теперь опять поворот налево. Приехали. Вот он, барак, видишь, за деревьями спрятался. Какие-то парни у дверей стоят…

Барак с крышей из оцинкованного железа примостился края большой плотины. У входа стояли четверо мужчин.

За плотиной темнело высохшее болото, на растрескавшейся квадратами как плиты мостовой — земле росли самшитовые деревья, дальше виднелись мертвые кустики травы и чертополоха и ямки, оставленные проследовавшей мимо овечьей отарой.

Я остановил машину у входа в барак, там, где расположились парни. Один из них сидел на ступеньках. Местная газета, которую он просматривал, и котелок с молоком у его ног свидетельствовали о раннем налете на город, начинавшийся сразу за лугом.

Кудрявый быстро подхватил свою скатку и сумку и выскочил из машины.

— «Хобо» по прозвищу Рыжий в бараке?

— Нет, — ответил один из парней. — Здесь нас всего четверо. Ты что, дружка потерял?

— Похоже на то. Но сегодня я его обязательно найду.

— Где же ты его потерял?

— В Тарабине. Вчера еще мы там были вместе. Садились в поезд на ходу, только он не сумел сесть.

— А какой он из себя, твой друг? — спросил человек, читавший газету. Высокий парень с рыжими волосами?

— Да.

Человек с газетой вдруг замолчал, потом поднялся, протянул Кудрявому газету, ткнул пальцем в заметку на первой странице, повернулся и ушел в барак.

Кудрявый начал читать заметку. Внезапно он страшно побледнел, лицо его помертвело; на этом лице жили одни только глаза, и я отвел взгляд.

Он выронил газету, схватил скатку и сумку и быстро зашагал прочь. Он шел через луг, глядя прямо перед собой.

Я поднял газету и прочел: под поездом погиб неизвестный, высокого роста с рыжими волосами, — погиб Рыжий.

Я двинулся было к машине, хотел догнать Кудрявого.

Но в дверях появился человек, давший Кудрявому газету.

— Оставь его, — сказал он мне. — Он не ушел бы, если бы хотел быть с тобой.

Я вернулся и сел на ступеньку рядом с этим человеком.

И уже никогда больше я не видел Кудрявого.

Глава 22

Я не вернулся к мосту. Поехал на запад от города — в район крупных овцеводческих ферм. Я надеялся, что смогу собрать там среди стригальщиков и батраков австралийские легенды и баллады: соскучившись в одиночестве, эти люди охотно вступали в разговор с каждым заезжим человеком.

Я записывал все свои встречи, события, которым был свидетелем, наблюдения и мысли, однако чувствовал, что у моих заметок нет единого стержня. Я не умел сразу творчески переработать собранный материал; события должны были отодвинуться, стать воспоминаниями, занять свое место в общей картине моей жизни, охватывавшей и прошлое и настоящее, — только тогда я мог поведать о них людям.

Отдельный случай не может представлять большого интереса и значения. Для того чтобы в рассказе об этом случае отразилась, как в капле воды, жизнь множества людей, нужно было не только время, но и целый ряд других случаев, которые дополнили бы и обогатили его.

Позже я использовал этот материал в рассказах и статьях. Но когда я переезжал от фермы к ферме на западе Нового Южного Уэльса, мои все разбухавшие записные книжки казались мне порой ненужными и бесполезными. В них описывались события из жизни других людей. Я близко сходился с этими людьми и глубоко переживал испытания, выпавшие на их долю, но активным участником событий никогда не был, и это начало угнетать меня, внушало мысль о собственной никчемности. Я еще не сознавал тогда, до какой степени важен для формирования писателя — да, впрочем, и всех людей, стремящихся понять себе подобных, — интерес к окружающей жизни.

К концу зимы я повернул назад: в районе Мели, на севере штата Виктория, в провинциальных городках начинался сезон ярмарок, и мне представлялся случай потолкаться в пестрой человеческой толпе.

Бродячие комедианты, циркачи, актеры — в фургонах, на грузовиках, в старых машинах — переезжали из города в город… Они торопились разбить свои балаганы на территории ярмарки за день до ее открытия. Они строили подмостки, вывешивали выцветшие флажки и эмблемы, а потом появлялись под барабанный бой из глубин балагана перед вопящей толпой. Стоя на помостах, под кричащими афишами, они настойчиво зазывали публику: