Алан Ислер – Живое свидетельство (страница 41)
Но нам был подарен еще один знаменательный момент — мы увидели знакомого Сирила перед тем, как он исчез из нашего поля зрения. Он чихнул, и от крыла носа к углу рта потянулась желто-зеленая сопля. Он поднял руку и рукавом парадного одеяния утер нос. Затем посмотрел на нас, оскалился в усмешке, и его новая верхняя челюсть выпала — на нижнюю губу. Дрожащий большой палец, который он вскинул вверх в знак победы, теперь потянулся ко рту. И Сирил исчез из виду.
Не стоило огорчаться, что нас собралось так мало на торжественную церемонию в палате лордов. Клер всех нас поблагодарила и извинилась: ей придется немедленно нас покинуть, она должна вместе с Сирилом ехать в Королевскую академию, где устраивали в его честь роскошный банкет, на котором ожидались принц Уэльский и премьер-министр. Думаю, и так понятно, что ни я, ни другие свидетели церемонии в палате лордов приглашены не были.
С другой стороны… Сегодня утром курьер доставил из Дибблетуайта тщательно упакованную посылку от лорда Энтуисла, к которой прилагалась записочка от леди Энтуисл. «Сирил подумал, ты захочешь это иметь. С любовью, Клер». «Это» оказалось великолепным карандашным рисунком — Саския, обнаженная, но обнаженная молодая Саския, Саския-красавица, какой она была много-много лет назад, когда я впервые увидел ее на лондонской вечеринке. Это был восхитительный набросок, сделанный в манере Энгра и в подражание ему, Саския в позе раздетой «Мадам д’Оссонвиль», но с выражением лица, лукаво намекавшим на чувственное наслаждение. Сирил подписал его. Я посмотрел на обратную сторону. Там он написал: «Мисс Саския Тарнопол, Челси, 1968, С. F.». Последние две буквы — сокращение от
Сирил, конечно же, был прав. Я действительно «хотел это». Больше, чем хотел: я был ошеломлен тем, что теперь это принадлежит мне. Это порождало тысячи фантазий, потому что, обладая ее изображением в молодости, я чувствовал, что обладал ей и тогда, когда, как сказал поэт, «на коже нежной горит румянец юности мятежной»[233]. У меня буквально слезы подступили к глазам. Но Сирил — хитрый гад, сделал доброе дело, намереваясь меня наказать. Как он умудрился затащить ее в постель в то время, когда она была безумно влюблена в Теренса Аддо, студента из Ганы, «чернокожего Адониса»? Как получилось, что она даже не намекнула, что знала Сирила раньше, когда я впервые упомянул его имя в клубе «Реформ» — когда они с разводившимся Стэном приехали в Лондон отдохнуть от жизненных сложностей, или когда много лет спустя, в Коннектикуте, мы стояли вместе перед портретом Полли Копс? И когда именно Сирил понял, что Саския для меня что-то значит? Явно же его щедрый подарок как минимум должен был продемонстрировать, что он трахал ее раньше, чем я. Но трахал ли? Или это была очередная игра с историей? Может, он просто пририсовал по фотографии ее лицо к телу одной из дибблетуайтских моделей? А запись на обороте — это всего лишь издевка?
Элементарная вежливость требовала, чтобы я связался с Сирилом. Может, оно было и к лучшему. Вдруг, пока я буду благодарить, мне удастся выудить из него ответы на пару вопросов? На это я рассчитывал. Я решил со звонком вежливости подождать до выходных. Рассчитывал к тому времени выработать тактику. Какой глупостью все это кажется сейчас! Что за гордыня — предположить, что я смогу сразиться в игре с настоящим мастером, в игре, которую он сам выбрал и по его правилам, менявшимся по ходу!
В данном случае я опоздал. Эту игру Сирил уже выиграл. К телефону в Дибблетуайте подошла Эгги, приходящая помощница Клер. Голос у нее дрожал, но она была воодушевлена тем, что честь сообщить печальные новости выпала ей. Его светлости стало плохо, по-настоящему плохо утром, по дороге в туалет. Упал, и всё. Когда она, Эгги, пришла, ровно в восемь, ее светлость сидела в «скорой помощи», лорд Энтуисл лежал на носилках и машина как раз собиралась тронуться. Водитель сказал, что они направляются в Королевскую больницу в Лидсе.
— Хороший был старикан, его-то светлость. Смеху с ним столько! — Эгги хихикнула сквозь всхлипы. — Говорил, хочет разрисовать мое срамное. «Как так? — подыграла я ему. — Вы ж никогда не хотели, чтоб я голая позировала. Ох, вы старый греховодник!» А он мне: «Не позировать, Эгги. Только разрисовать. В какой цвет захочешь — красный, желтый, синий». Вот шутник был, хоть по телеку показывай. Вот он какой был, да?
Я попросил Эгги оставить записку, что я звонил, новости узнал и позвоню снова вечером. Затем я позвонил в Королевскую больницу, но там ничего толком не сообщили. Лорда Энтуисла положили, он сейчас отдыхает, посетителей к нему не пускают (за исключением леди Энтуисл, которая при нем), беспокоить его нельзя.
До Клер я дозвонился только в одиннадцать вечера. Голос у нее был усталый, но спокойный. У Сирила случился обширный инсульт, днем он впал в кому. Оснований для надежды никаких, да и надежд у нее нет. Время чудес давно прошло. Он прожил хорошую жизнь, да и долгую. Жаловаться не на что.
— Только… — и тут ее голос на секунду дрогнул, — только я буду так по нему скучать.
Я что-то промычал — как бывает, когда на язык просятся одни банальности и ты ругаешь себя за то, какой ты черствый и неискренний. Я предложил приехать к ней в Дибблетуайт, подменить ее у постели Сирила в больнице, готов был помочь чем угодно. И, к стыду своему, испытал облегчение, когда она сказала, чтобы я оставался в Лондоне.
— Нет никакого смысла приезжать. Сирил все равно не поймет, что ты рядом. Я не одна. Ты ведь помнишь мою кузину Бетт? Она сейчас со мной. И еще у нас с Сирилом много друзей в округе. Его здесь, знаешь ли, любят.
Она пообещала держать меня в курсе, а сейчас устала и хочет отдохнуть.
Довольно категорично, вам не кажется? В отношениях между людьми и так полно недопонимания, нюансы смыслов при передаче теряются. А по телефону тем более. Говорящему не всегда удается передать то, что он хотел. Закашлялся, сделал паузу не там, замялся, потому что собрался чихнуть — все это и многое другое могут исказить смысл сказанного. Слушающий всегда настороже, все истолковывает по-своему, а порой даже вкладывает в услышанное смысл, которого нет.
Однако было совершенно ясно, что Клер не хочет, чтобы я приезжал в Дибблетуайт или в Лидс. Нужно ли было воспринимать ее слова буквально? Разумеется. Но мне показалось, что в ее тоне проскользнула нотка упрека. С ее точки зрения Сирил относился ко мне как к сыну. И неважно, до какой степени и при каких обстоятельствах Сирилу было угодно воспринимать меня так. И как я, сын, вел себя в последнее время? Когда здоровье моего отца пошатнулось, я отвернулся от него. Прозвучало ли это в голосе Клер или это говорила моя больная совесть? Не знаю, ей-ей, не знаю.
Мне в голову пришла абсурдная мысль: будь мамуля жива, новости из Дибблетуайта ее бы убили.
Мне позвонил Тимоти. Видел ли я газеты? В СМИ, как теперь принято говорить, только и разговора что о Сириле, о его творчестве и о состоянии его здоровья. Журналист Би-би-си стоял перед зданием Королевской больницы Лидса, произносил все фразы в знакомом бибисишном ритме и в такт качал головой. Ну чем не скетч «Монти Пайтона»*. Нам сказали, что в больнице отказываются давать сводки. Ведущая теленовостей в студии понимающе закивала. «Гардиан» отметила, что лорда Энтуисла, радетеля простых людей по всему миру, долгое время не прельщали соблазны получить титул, но наконец он сдался. Далее подразумевалось: «И посмотрите, чем это обернулось». В «Таймс» вспоминали, что новоиспеченный лорд Энтуисл всегда был противоречивой фигурой, его творчество критиковали феминистки, а его нелицеприятные высказывания относительно Израиля и влияния евреев на мировую политику вызывали горячие споры по всей Великобритании. Главный раввин доктор Дэниэль Лейбовиц предложил во всех синагогах страны помолиться за здравие этого художника, праведника-нееврея, кто так трепетно изобразил страдания евреев во время Холокоста, что величайшее из его произведений находится не в одной из наших национальных галерей, а в музее Табакмана в Тель-Авиве. Архиепископ Кентерберийский, который не желал проиграть ни единой битвы в религиозных войнах, надеялся, что в Вестминстерском соборе найдется место — хочется надеяться, нескоро — для земных останков нашего брата во Христе лорда Сирила Энтуисла. А пока что наш долг — молиться за его здравие. Аминь. Сочинители некрологов наверняка точили перья и вносили новые сведения в собранные данные. Весь мир культуры пребывал в волнении. Тобиас Партридж в «Ивнинг стэндард» пускался в разглагольствования на манер Шекспира: «Это человек, воплотивший в себе все жестокие противоречия прошлого века, возвышается над мирком искусства нынешнего подобно Колоссу». И все же Тимоти хотел узнать,
Но звонил Тимоти не столько по поводу Сирила, все еще лежавшего в коме в Королевской больнице Лидса. Тимоти получил запрос от одного из американских коммерческих телеканалов. Не будет ли мне интересно написать сценарий художественно-документального фильма о Стэне Копсе — для популярного телесериала «История убийства»? Я исключительно подхожу для такого предприятия, поскольку я профессиональный писатель и знал Стэна лично. Это серьезный проект, уверил меня Тимоти, и он хорошо знаком с продюсером. К тому же за это предлагают денег больше, чем я заработал за всю свою писательскую карьеру. «Спустись на землю!» — посоветовал мне Тимоти.