Алан Ислер – Живое свидетельство (страница 37)
Он раскинулся на диване.
— Я так устал, Робин. Глаза закрываются, надо мне… — И он тут же захрапел.
Я взял бутылку, завинтил крышку, убрал в шкафчик. Что теперь? Я обернулся посмотреть на него, а он как раз резко дернулся, его вырвало — вонючая жижа залила его самого, диван, печенье, — и тут же захрапел дальше. По-моему, он был счастлив.
6
Книга «Сирил Энтуисл. Жизнь в цвете» вышла по обе стороны Атлантики, как раз когда все начинали покупать подарки к Рождеству, стоила 35 фунтов в Англии и 50 долларов в Соединенных Штатах. Цена сама по себе должна была свидетельствовать о важности издания. В Америке у Стэна брал интервью Морти Уолитцер из передачи Пи-би-эс «Город вечером», а это явный признак не только того, с какой серьезностью отнеслись к этой биографии по ту сторону океана, а также того, какие люди были чем-то Саскии обязаны; здесь, в Великобритании, Сирил появился на бибисишной программе «Книги и личности» — а это ясно указывало на недостаток серьезного внимания, которого, по мнению местных
Франклин Пангборн, старейший из американских искусствоведов, автор давно распроданной монографии «Блумсбери и пределы искусства», а ныне директор Музея изящных искусств в Ошкоше, написал рецензию для «Нью-Йорк таймc». Он цитировал Роберта Скидельски, который назвал биографию «заметками соглядатая, снабженными примечаниями». Пангборн был более милостив: похвалил отдельные удачи в работе Стэна: «Чувствуется, что автора искренне влекут участники основных эротических картин»; «Копс ярко живописует йоркширский Дейлc, каким он представляется в воображении английского среднего класса, и подчеркивает его особую значимость для дихотомии север — юг в английском искусстве», но также указывает на «роковую страсть» автора упорно описывать своего героя в примитивных фрейдистских терминах. «Эдип, вынужден отметить я, это лекало, которое Копс накладывает на героев всех написанных им биографий, что, полагаю, вполне допустимо, когда герой, как Хогарт или Копли, уже не может возразить, но гибельно, когда он жив». Пангборн пенял Стэну: наблюдения соглядатая — даже если все так и было — за тем, что происходило в спальне Энтуисла, никак не помогают нам лучше понять художника и его творчество. «Для какого читателя Копс пишет? — изумлялся Пангборн. — Какому серьезному студенту-искусствоведу интересно, что за позы предпочитал Энтуисл в сексе? Неужели так трудно нащупать грань, за которой хорошо бы быть поскромнее?»
Пангборн задал тон (или — великодушнее — подал пример тона), который переняли большинство американских рецензентов. Ирвинг Карпф, профессор истории искусств Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, в статье для «Нью-Йорк ревью оф букс» процитировал Филипа Гедаллу: «Биография, как и охота на крупного зверя, известный вид спорта и бывает так же несправедлива, как и спорт». Карпф скомпоновал рецензию на книгу с рецензией на выставку работ английских художников военного времени «В атаку!» в Центре британского искусства в Йейле. Он даже взял на себя труд позвонить Сирилу в Йоркшир, узнать его мнение о биографии. «Черт меня подери! — вроде бы сказал Сирил. — Не читал я эту хрень. Так она что, вышла?»
На этот приведенный в статье ответ тут же последовал отклик Стэна, первый из многих: он цитировал пункты и подпункты соглашения, заключенного им с Сирилом Энтуислом и издателями. Он заверил читателей книжного обозрения, что Сирил не только получил экземпляр с окончательным вариантом, но и оставил свои замечания, которые биограф принял к сведению. «Сирил Энтуисл и я достигли полного взаимопонимания во время работы над этой биографией. Художник никогда не навязывал свое мнение относительно того, как я трактую его жизнь, никогда не навязывал свое видение событий, однако активно участвовал в создании целого. Я готов предоставить его записанные на пленку или данные в письменном виде ответы касательно окончательного варианта текста. Я не ставлю под сомнение точность изложенного профессором Карпфом, но понять этого не могу. Сирил Энтуисл является, вне всякого сомнения, величайшим английским художником прошлого века, но, увы, он не молодеет. Возможно, его комментарий — следствие забывчивости».
Конечно, вряд ли многие из читателей обратили внимание на опровержение Стэна. Несправедливо? Что ж, это, может, и банально, но по-прежнему верно: жизнь несправедлива.
В Англии отклики были такие же вялые, как и в Америке. Интересно отметить схожесть схемы. По обе стороны Атлантики рецензент начинает с цитаты, которая задает тон всей статье. Чарлз Буллоу в «Санди тайме» обратился к Вирджинии Вулф: «Пусть биограф запишет точно, целиком и полностью, известные факты без комментариев, ну а уж потом пусть опишет жизнь как вымысел». Далее в статье давалось понять, что в книге «Сирил Энтуисл. Жизнь в цвете» вымысла куда больше, чем фактов. Артур Тичборн начал с Ортеги-и-Гассета: биография — это «система, где противоречия в человеческой жизни объединены». Магнус Финч-Лайонс в «Лондон ревью оф букс» копнул чуть глубже. Он процитировал письмо Райнера Марии Рильке герцогине Аурелии Галларати Скотти: «У некоторых людей их духовное место рождения совпадает с тем, которое упомянуто в их паспорте, и такое совпадение с внешними обстоятельствами должно дарить неслыханную радость». Аргументы Финч-Лайонса подводили, разумеется, к тому, что немногие подробности жизни Энтуисла, упомянутые в биографии Стэна, соответствовали фактическому человеку, но никак уж не его духовной сущности, что бы это ни значило.
Выдать окончательное суждение о «писателе, который мало понимает в искусстве, а уж хорошо писать и вовсе не умеет», предоставили Тобиасу Партриджу, редактору почтенного «Арт энд Калчер квотерли», отрецензировавшему биографию в «Таймс литерари саплмент». Партридж начал с Оскара Уайльда. «Нынче у каждого великого человека есть ученики, а биографию его обычно пишет Иуда». От всех остальных критиков — «шакалов-наймитов», как назвал их Стэн в очередном возмущенном письме к редактору, — Партридж отличался оскорбительно-насмешливым тоном.
Копс применяет к Энтуислу весь фрейдистский арсенал — ему явно невдомек, что гипотеза об Эдипе кошмарного венского доктора давно уже опровергнута. Тяга Энтуисла к стольким женщинам, многие из которых были старше него, подается нам — не сомневаюсь, что Копс при этом совершенно невозмутим, — «безусловно, как тяга к матери и к лону, из которого он появился на свет». Поскольку он не мог в буквальном смысле убить своего отца, он убивал его в выдуманных историях о его смерти то ли в Первую мировую, то ли вскоре после (если он хотел подчеркнуть свое происхождение), представляя его офицером и джентльменом или же (если хотел считаться выходцем из рабочего класса, с трудом разорвавшим связывавшие с ним путы) как плебея и чудовище.
И в этот момент Копс, ликуя так, словно сумел превзойти Робин Гуда, с помпой представляет своего кандидата, однорукого пианиста из Сан-Франциско, умершего в 1957 году. Не желая касаться деликатного вопроса об отце Энтуисла — и, осмелюсь сказать, мы не промахнемся, если с уважением отнесемся к очевидному желанию живого художника сохранять касательно этого приватность, — я сам могу уверить читателя, что предположение Копса неверно. Рецензенту не потребовалось особых усилий в области «исследований» (этому слову автор придает почти сакральное значение), чтобы выяснить: Энтуисл, который играл на пианино в каком-то сомнительном баре в Сан-Франциско, родился в Ланкашире, а не в Йоркшире, и что звали его Джордж, а не Джайлз.
Далее Партридж рассказывает, что знает Энтуисла более сорока лет и что хоть и не решился бы назвать их отношения дружбой, поскольку они слишком часто расходились в мнении по профессиональным вопросам, однако он с огромным уважением относится к его таланту. Энтуисла, пожалуй, нельзя вписать в схему линейного развития английского искусства XX века, но истоки его творчества — оттуда; он буен, уникален, эксцентричен, однако безусловно принадлежит этому времени и месту. Копс, утверждал Партридж, явно глух к созвучиям души этого удивительного художника. Далее Партридж писал, что не смог узнать «в этой огорчительной биографии» ни Энтуисла, ни его работ.
Рецензия Партриджа вызвала поток писем, которые редактор публиковал шесть недель, но затем прекратил. Во многих письмах имелись добавления к едким замечаниям Партриджа. На большинство из них Стэн отвечал, пытаясь хоть как-то защититься от обрушившейся на него критики. Однако он был вынужден признать, что Партридж прав касательно сан-францисского Энтуисла, он сделал «непростительное» допущение, что Дж. Энтуисл — это Джайлз. Исправления внесут в следующее издание, если таковое будет.
Было ясно, что книга Стэна скоро отправится на столы нераспроданных остатков, мертворожденное дитя, не так зачатое, не так выношенное. По иронии судьбы в ней было слишком много об искусстве, поэтому она не представляла интереса для тех, кого могла заинтересовать книга, написанная человеком, в которого стреляли в порнопритоне, о человеке, признанном блядуном мирового уровня. В крупных книжных сетях ее уже предлагали с пятидесятипроцентной скидкой. Пытаясь как-то окупить вложенные деньги, английский издатель Стэна уговорил старого однокашника по Харроу, имевшего влияние на Би-би-си, свести Стэна и Сирила в получившей множество премий литературной программе «Сверстано», которую вел светский лев Алистер Рэли. Это был чудовищный провал, биографию там заклеймили окончательно, а автор натерпелся унижений. Сирил к тому времени уже решил отречься от Стэна.