Алан Ислер – Живое свидетельство (страница 19)
Я встал — я был оскорблен, с трудом верил, что услышал то, что услышал.
— Пожалуй, мне пора откланяться.
— Садись, Робин. Приношу свои извинения. Ну же, я тебя умоляю, прости. Ох! Ну что на меня нашло? Но слушай, друг, это ты на Сирила злобься, а не на меня. Мир и дружба, ладно?
И жалкий больной ублюдок протянул мне руку через стол.
Очень занятно было снова наблюдать, как Стэн с формальной, грамотной, по-американски псевдо-аристократичной речи перешел на нью-йоркский расхлябанный жаргон.
— У меня с Сирилом Энтуислом проблема, — сказал Стэн. — Точнее, так: у меня целый ворох проблем. — Он взглянул на меня — в стеклах очков застыла пустота. — Скажи, ты этому типу доверяешь? Я имею в виду: «Что есть истина?», балагуря, изрекал Энтуисл. К нему ключа не подобрать. Вот у него дневники, бумаги всякие, письма от разных людей, весьма известных. Саския, милая, покажи ему письмо Каррингтон.
Саския стала рыться в одной из коробок.
— От Доры Каррингтон, — добавил Стэн. — Она еще увивалась за Литтоном Стрэчи. Вот идиотка, да? Я про то, что мужского в нем было — как в папессе Иоанне. Так вот, это письмо она написала Энтуислу в 1936 году.
Саския протянула мне листок бумаги.
— Оригинал написан карандашом, — сказал Стэн, — поэтому похоже на копию на «Ксероксе». Но так, без эксперта, я бы сказал, что это ее почерк.
Я взглянул на письмо.
— Видишь, она советует Энтуислу попробовать поступить в Кембриджскую школу искусств. Говорит, что в Слейде[86], ее альма-матер, только изуродуют его творческую натуру. На самом деле она уже «набросала черновик письма» Э. П. Сперджену, который «отбирал» подходящих кандидатов.
— Вообще-то он поступил в Кембриджскую школу.
— Знаю. Она еще пишет, что с радостью совратила бы младенца, но ее школьная подружка Нэнки-Пенка (читай «Нэнси» или «мамуля») этого ей никогда не простит.
— И что?
— Мамуля и Каррингтон никогда вместе не учились. На письме, как ты видишь, стоит дата: 12 мая 1936 года.
— И?
— Дора Каррингтон покончила жизнь самоубийством в 1932 году.
Явно очередной документ, с помощью которого Энтуисл хотел переделать свое прошлое. Для чего понадобилось это письмо? Удобный способ объяснить, почему его не приняли в Слейд? Или просто бесовство?
— Робин, ты успеваешь следить? — Голос Стэна сочился сарказмом. — Я не слишком быстро рассказываю? Может, повторить?
— Извини. Не знаю, что сказать. Наверняка этому есть простое объяснение. Возможно, Каррингтон просто ошиблась. Думала о тридцати шести по какой-то другой причине, это мог быть не год, а, например, размер бюстгальтера.
— О, да! Великолепно! Гениально! А как насчет «соблазнить младенца»? Если речь о 1932-м или раньше, Энтуислу было не больше двенадцати. Может, паренек к тому времени и понимал что к чему — ну, тогда снимаю шляпу, — но к Кембриджской школе, а тем более к Слейду он готов не был. Но неувязки не только с Каррингтон. В этих бумагах их полно. Взять хотя бы запись о Бэконе. Саския, ради бога, давай поживее! Нет, не в
Саския протянула мне еще одну копию.
— Ага, вот эта дневниковая запись. Обрати внимание на дату, рождественский сочельник 1950 года. Читай, Робин, читай вслух!
— «Ужин с Ф. Б. в „Вольтере“ на Кондуит-стрит. Ф. игрив, хватает меня за колени под столом. Я настолько пьян, что мне нравится. Взял
— Отлично прочитал, Робин. Есть в этом английском акценте что-то особенное, да, Саския? А Ф. Б. — это…
— Фрэнсис Бэкон, разумеется. Но они действительно дружили, особенно в послевоенное десятилетие.
— Проблема здесь в том, — сказал Стэн, наслаждаясь моментом, — что Бэкон провел Рождество 1950 года в Южной Африке, навещал там свою мамулю. — Он с состраданием улыбнулся. — Куда большая загвоздка в том, что он знаком или был знаком с разной степенью близости практически со всеми людьми из мира искусства, покровителями и прихлебателями, всеми-всеми, вплоть до обитателей Даунинг-стрит, 10, где, судя по его записям, он встречался за ужином, которого не было, с Черчиллем, и до Букингемского дворца, где он уверял обеспокоенную королеву Елизавету в том, что народ ей предан, в дневнике он пишет, слово в слово: «Ее Величество чуть не описалась от облегчения». Зачем ему нужно было фальсифицировать эту запись?
— Действительно, зачем?
— Помилуй, «Ее Величество чуть не описалась от облегчения»!
— Пописать — всегда облегчение.
Саския хихикнула.
— Короче, ты утверждаешь, что тебе ничего не известно? Ты познакомился с ним подростком, все это время леди Нэнси раздвигала ноги — для картин и для, извини за выражение,
Голос его поднимался все выше, и сам он поднялся, кулаки заскользили по поверхности огромного стола. Он уже не походил на уважаемого ученого, благовоспитанного лектора, выступающего перед коллегами, почтенного члена клуба «Лотос».
— Стэн! Прошу тебя! Успокойся! Ты себя загубишь! — кинулась к нему Саския.
Глаза у него были выпучены, на виске набухла вена.
— Меня слегка утомили оскорбления в адрес моей матери, — сказал я. — Ты о ней ничего не знаешь. А если бы я взялся за твою, стал бы намекать на ее сексуальную невоздержанность, поинтересовался бы, удавалось ли твоему отцу удовлетворять ее?
— Да как ты смеешь, вшивый английский ублюдок! — заверещал Стэн. — Моя мать была святая! — Он вдруг рухнул в кресло. — Ну ладно, ладно, — слабым голосом произнес он — силы его покинули. — Ты прав. Нечего мне было ругать твою мамулю, признаю, извини. Мы уже не молоды. Знаем, что бывает в жизни. Саския, налей ему еще выпить.
Саския кинулась выполнять поручение. Стэн откинулся в кресле: глаза прикрыты, рука прикрывает висок. Во мне все еще бурлил гнев. Саския подала мне новую порцию виски и шепнула на ухо:
— Прошу тебя, не волнуй его. А то опять рецидив случится.
Рецидив чего, она не пояснила.
Неужели передо мной наконец предстал «настоящий» Стэн Копс — подросток в летах, раздражительный, озлобленный, непокорный, который всю жизнь сдерживал отвращение к миру, а теперь отбросил эту маску — потому что она больше не нужна? Или это была стадия его выздоровления, промежуточный этап, и причина не только в полученной им ране и в последовавшей слабости, но и в лекарствах? Честно признаться, мне было все равно, я ощутил прелесть бешенства.
— Значит, ты не можешь пролить свет на эти несоответствия, тебе нечего мне сообщить?
— Ты — биограф, у тебя все бумаги, письма, пленки с интервью, все твои записи, твой натренированный фрейдистский взгляд. Каких историй ты ждешь от
Стэн вытащил из кармана носовой платок, настоящий платок — вещицу, которую редко увидишь в наш век одноразовых бумажных салфеток, громко высморкался, исследовал полученное и вздохнул — то ли его разочаровали сопли, то ли я.
— Робин, — ласково сказала Саския, — наверняка тебе известны случаи, когда Энтуисл свободно обращался с фактами, когда он, так сказать, рассматривал прошлое с поэтической вольностью.
— Вот ты спросила, и…
— И? — тут же встрепенулся, весь подобрался Стэн.
— И?.. — Саския взяла блокнот и карандаш и подбадривающе мне улыбнулась.
— Возможно, это сущий пустяк, я мог что-то не так понять, но я слышал противоречащие друг другу рассказы о его отце. То ли он был грубый мужлан-фермер, который много чего пережил в окопах Первой мировой, впадал от депрессии в агрессию, возможно, был контужен, точно был не в себе, изнасиловал четырнадцатилетнюю девчонку, обрюхатил ее, а потом женился. Он умер в 1931 году, очевидно, от алкоголизма. Так что Сирил Энтуисл вырос в беде и нищете и был такой же жертвой той кровавой бойни, как и любой выживший солдат. — Стэн взглянул на жену, вскинул одну бровь, по его задумчиво выпяченным губам скользнула улыбка, она же в ответ слегка покачала головой. Я же, нисколько этим не смутившись, продолжал: — Или же его отец был герой войны, капитан Джайлз Уолтер Энтуисл, кавалер Креста Виктории, который в мае 1918 года женился на Люси Тоджер, и оба они были из семей сельских священников. На следующий день после свадьбы он вернулся на фронт и через несколько дней пал смертью храбрых. Сирил родился в конце февраля 1919 года. По этой версии, он никогда не видел своего отца, однако вырос в семье со скромным, но достатком. Ах, да, в таком случае он на год старше, чем принято считать.
Саския отложила блокнот и карандаш, снова покачала головой и предложила налить мне еще; Стэн, покосившись на меня, сокрушенно вскинул руки.
— Какая же волокита со всем этим разбираться, — сказал он.
— Должна же одна из этих версий оказаться настоящей, — сказал я. — Я склоняюсь ко второй. Дом его семьи мало походит на лачугу какого-то работяги. Но Сирил никогда не распространялся о своем детстве. Может быть, он, став публичной фигурой, хочет там, где может, сохранять личное пространство. Во всяком случае, я никогда не считал уместным его об этом расспрашивать.