Алан Григорьев – Кощеевич и война (страница 48)
— Ну и пожалуйста! Я всё равно возьму эту коловершью дыру, слышишь?! Даже без помощи упырей. Ты ещё увидишь, на что я способен!
Яромир пришёл в себя от боли и рывком сел. Сердце колотилось, дыхание сбилось — последнее, что он помнил, это как они с упырём катились вниз по лестнице. Сейчас вокруг было тихо. Значит, битва закончилась? А почему так темно?
Он нащупал повязку на глазах и попытался её сорвать, но на него прикрикнули:
— А ну не трогай! Если сейчас же не ляжешь — к кровати привяжу.
Голос показался ему знакомым.
— Огнеслава?
— Нет, Кощеева бабушка! Ложись, кому говорят.
Яромир со стоном опустился на подушки. Болело всё тело, будто бы его перемололи мельничные жернова. Даже складки на простыни ощущались как острые камни.
— Жить-то буду? — со смешком уточнил он.
— Да, ежели будешь меня слушаться.
Огнеслава гремела какими-то склянками. Пахло дымом и горькими травами. В стороне еле слышно застонал другой раненый, но его голоса Яромир не узнал.
— А глаза целы? Я буду видеть?
Недолгое молчание Огнеславы показалось ему вечностью. Наконец целительница нехотя ответила:
— Не знаю. Упырь сильно когтями полоснул. Время покажет.
У Яромира перехватило дыхание. Уж лучше смерть! Кому он будет нужен, если станет калекой? Даже без руки, как когда-то прочили Горностайке, было бы лучше, чем без глаз. Он ничего не сказал, но подумал: коли ослепнет, ни за что жить не станет. Потому что это всё равно не жизнь.
— А где моя сестра? — спросил он хрипло.
— Жива-здорова. Не отвлекай меня, спи.
В губы ткнулась ложка с зельем, и Яромир не стал сопротивляться, выпил. Ему оставалось лишь довериться Огнеславе и надеяться на лучшее. А сон, как известно, лучшее лекарство. Даже когда он больше похож на беспамятство.
Шли дни, похожие один на другой: темнота, горькие зелья, перевязки, редкие разговоры с Огнеславой. Но, если бы не они, Яромир, наверное, сошёл бы с ума…
Потом вернулся Вьюжка, и всё постепенно пошло на лад. Симаргл не отходил от раненого друга, а целительница хоть и ворчала, но не выгоняла крылатого пса из палатки и даже позволяла ему зализывать раны. Наверное, понимала, что его присутствие лечит. Однажды даже сказала:
— Повезло тебе!
Ровно в тот миг, когда Яромир мысленно клял судьбу-злодейку и думал, уж не сглазил ли его кто.
Но потом Огнеслава сняла повязку с его правого глаза, и Яромир увидел её веснушчатое лицо.
— Ты такая красивая! — только и смог выдохнуть он. — Я вижу. Слава богам!
— И слава мне. А ещё твоему симарглу. По крайней мере, один глаз у тебя остался.
— А что со вторым?
Яромир был готов к любому ответу. Одноглазый воин — всё равно воин.
— Скоро узнаем. Но надежда есть, и немалая. — Огнеслава улыбнулась. Это была очень усталая и вымученная, но всё же улыбка.
Вьюжка поставил лапы ему на грудь и завилял хвостом.
«Держись, Яр. Ты помог мне, когда я был ещё щенком, вылечил мои крылья. Теперь я помогу тебе, чем смогу. Ты, главное, не вставай раньше времени».
Ох, это было непросто… Как только Яромир почувствовал себя лучше, в нём проснулась кипучая энергия. Лежать в постели стало невыносимо. Однажды ночью он всё-таки выскользнул из палатки, чтобы вдохнуть свежего, без запахов снадобий и трав, воздуха, а ещё — чтобы увидеть звёзды. Почему-то это казалось очень важным.
Вьюжка, конечно, возмущался: мол, куда тебя понесло, дуралей? Хватал зубами за рубаху, пытаясь затащить обратно. А когда не вышло, сбегал за Огнеславой, и та наорала на Яромира:
— Сейчас как врежу, и не посмотрю, что больной! А ну марш в кровать!
— Ух, какая ты грозная. Нрав — чистый огонь!
На него кричали, а в ответ почему-то хотелось улыбаться.
Яромир всё-таки вернулся в лазарет, а наутро получил выволочку ещё и от Радмилы:
— Нельзя быть таким безответственным, Мир. Ты прям как дитё малое.
Что тут скажешь? Оставалось только оправдываться:
— Тошно мне, когда другие с лютым врагом бьются, а я нежусь в постели. Хочу сражаться бок о бок с вами!
— Хватит ещё на твою долю сражений. Да и у нас пока затишье. Кощеевич силится, пыжится, а выбить нас из форта не может. Держим оборону. — Радмила пригладила его волосы, как в детстве. — Отдыхай, братец.
— А где Радосвет? Он в форте?
— Нет, в Светелграде. Мне удалось убедить его остаться в столице и довериться нам. Я решила не говорить ему, что ты ранен.
— Это правильно, — просиял Яромир. — У него и без того хватает поводов для беспокойства. И как только тебе удалось убедить его не рваться на передовую?
— О, я была очень настойчивой. Подумала: коли наша матушка Лада из самого царя Ратибора умудрялась верёвки вить, неужто я хуже? — В глазах Радмилы мелькнула хитринка. — Сперва мы с Радосветом даже поругались, он сказал, что видеть меня больше не желает. Но ты же знаешь, он хоть и вспыльчив, но отходчив, а благо Дивьего царства ставит превыше личного.
— И что ты ему сказала? — Яромир приподнялся на локте, не в силах сдержать любопытство, но сестра взяла его за плечи и мягко, но настойчиво уложила обратно на подушки.
— Сказала: выбирай! Хочешь воевать — воюй, но сперва женись и подари Диви наследника. А коли не желаешь жениться, так не смей собою рисковать.
— Так я ему то же самое говорил, — проворчал Яромир. — Почему у тебя вышло, а у меня нет?
— Наверное, ты его мало пристыдил и недостаточно напугал, — усмехнулась сестра. — Я же действовала хитрее. Описала, что будет с Дивьим царством, ежели он помрёт, да так сгустила краски, что он сначала разгневался и ногами затопал, потом впал в печаль и два дня ни с кем не разговаривал, а затем уж смирился.
— Я так не умею… — вздохнул Яромир.
— У тебя много других достоинств. Вот выздоровеешь — ещё покажешь себя. Только дай мне слово, что отныне будешь слушаться целителей.
Яромир упрямо мотнул головой, но возражения застряли в горле, когда Радмила едко добавила:
— А не то всё Радосвету скажу, и он сюда примчится. Царский приказ ты нарушить не осмелишься, но, может, не будем до этого доводить?
Пришлось Яромиру всё-таки дать слово. А давши — держать.
На заре следующего дня его разбудили голоса. Яромир приоткрыл один глаз и увидел возле стола с зельями Веледара — не узнать воеводу даже в полумраке было бы сложно: он почти упирался макушкой в потолок палатки. Других таких в дивьем войске не водилось. Над Веледаром даже подшучивали: совсем чуть-чуть до богатыря не дотянул. Рост, косая сажень в плечах — всё при нём. И силой боги наградили, но всё ж таки не такой, какую в легендах воспевают.
И вот этого здоровяка Огнеслава шёпотом отчитывала:
— Ну чего опять пришёл? Говорила же: не дам я тебе никого. Раненые они. И своего не добьешься, и ребят хороших сгубишь.
— Да, ты талдычишь одно и то же, а время идёт. Когда я уже получу своих воинов обратно? — напирал воевода, скрипя зубами. — Столько возможностей для вылазки упустили!
— У тебя добрых воинов — полон форт.
— А мне нужны эти! Стрелы скоро закончатся, чем обороняться будем? Склянками твоими со стены швыряться? Или, может, сама в атаку пойдёшь, а?
Он нависал над Огнеславой, словно валун над обрывом — вот-вот сорвётся и загрохочет, сметая всё на своём пути, — но та держалась с таким достоинством, что казалось, будто бы это она смотрит на Веледара сверху вниз.
— Ты, воевода, с больной головы на здоровую не перекладывай! Я не учу тебя воевать, а ты не учи меня лечить.
— Мало тебя, видать, за косу в детстве таскали, коли не отучили старшим перечить.
Огнеслава вспыхнула и ядовито процедила сквозь зубы:
— Я хотя бы атаку упырей не проспала.