Алан Григорьев – Кощеевич и война (страница 43)
— Нет больше советника.
— Э… А! Вот оно как… — Опомнившись, Олир снял шапку, обнажив плешивую голову. — А что за беда с ним случи…
— Докладывай, зачем пожаловал! — перебил его Лис. Меньше всего ему сейчас хотелось бередить свежие раны.
Когда дядька Олир полез за пазуху, Лис чуть было не ударил подготовленным заклятием. С трудом сдержался. Мало ли что у него там?
Но Олир вынул не амулет, не отравленный кинжал, а кожаный мешочек.
— Вот. Достал, как и приказывали.
А Лис уже и сам не помнил, что он приказывал.
— Положи на край стола. Что это?
— Камни из ожерелья. С большим трудом добыли.
Точно! Теперь Лис вспомнил. Значит, опасения оправдались: сила Доброгневы больше не заперта. Но оправу можно восстановить, и, если сестра осмелится лезть, куда не просят, ему будет чем ответить. Теперь бы только спрятать их понадежнее.
— Молодец, Олир! Велю тебя наградить. За такое и шапку серебра не жаль! — расплылся Лис в улыбке.
Все-таки бывают нынче и хорошие новости.
— Спасибо, княжич! Непременно выпью за твоё здоровьичко. А потом куда мне? Опять в сторожку у замка караулить?
— Да, нам нужен свой человек в тех краях.
Дядька Олир помрачнел, видно было, что поручению он не слишком рад.
— Что-то не так?
— Наши-то ребята сражаются, а я в лесу штаны просиживаю да грибы ем. Только мне от них уже во! — провёл он рукой по шее. — Тошно. Да и семью я давно не видел. Страсть как соскучился.
— Так ты в бой хочешь или родных повидать? — не понял Лис.
— А одно другому не мешает. Все мои — здесь. Сынки воюют, жена кашеварит. Только мне их обнять не дали. Оджин твой — ух, злой, как огнепёска! — посадил под замок. Дескать, пока княжич не вернётся, неча по лагерю шастать.
Тут Лис подумал: а Оджин-то не промах! Бдительный малый.
— Ты свободен, ступай к семье. А коли до рассвета останешься, можно и в бой. Но потом возвращайся в Мшистый, понял?
— Как тут не понять! — просиял Олир. — Спасибо, княжич. Век твоё добро помнить буду!
Когда он ушёл, Лис открыл мешочек и принялся перебирать драгоценные камни.
Кощей любил гранаты и часто вставлял их в украшения. Говорил, мол, это самый мощный колдовской камень. Лису в его венце достались красные, а Доброгневе более редкие — зелёные, крупные, с острыми гранями. Убедившись, что камни те самые, Лис спрятал их в ларец, запечатал заклятием и сложил под подушку.
Выпив ещё одно восстанавливающее зелье, он достал заготовленную берестяную птичку-весточку и оживил её своими чарами.
— Слушай и запоминай. Лети к Третьему в Волколачий Клык. Скажи, пусть собирает всех умрунов и ведёт сюда. Пора поставить Дивье царство на колени!
Княжич подкинул птичку, и та, весело чирикнув, выпорхнула в дымовое отверстие.
А теперь — всё-таки спать. Наутро навье воинство ждала славная битва, и сердце Лиса пело от предвкушения!
В последнее время Яромир чувствовал, будто удача отвернулась от него. А всё из-за Душицы. Зря ей пытались объяснить про Горностайку и его великую любовь, не угасшую даже после смерти. Вздорная девица ничего слушать не пожелала. Прямо так и сказала:
— Не трать слова попусту, старшой. Мне достаточно того, что я видела и слышала. Ладно, ты… Но Северница! — Она шагнула вплотную к Радмиле, всё ещё сжимая в руках обнажённые клинки, и выдохнула той в лицо: — Как ты могла? Мы же тебе верили! Думаешь, если ты знатного рода, тебе любая подлость с рук сойдёт? Как бы не так!
Сестра даже бровью не повела.
— Так иди и доложи воеводе. И если он сочтёт нас виноватыми — что ж, мы с Яромиром готовы понести наказание. Пускай всё решится по суду и по справедливости.
Её голос был холоден, как льды Кощеевича, Душицу же, наоборот, трясло от ярости — жаркой, как огонь.
— Да вашему суду в базарный день грош цена! Давеча вон видела, как вы своих выгораживаете. А на простой народ вам плевать! Горностайка за вас жизнь отдал, а вы… — Она захлебнулась на полуслове, но сдержала рвущиеся наружу рыдания.
— Тогда сразись со мной, и пусть боги решат, кто прав. Или в справедливость богов ты тоже не веришь?
Радмила сверкнула глазами, и Душица попятилась. Как многие выходцы из дальних деревень, она была очень набожной. Но теперь на её лице читалось сомнение.
— Уже и не знаю… — Душица заговорила хрипло и обречённо. Как будто выплеснула весь гнев в недавнем крике, и внутри стало пусто. Она вложила мечи в ножны и повторила за Яснозором: — Дивьи люди не должны сражаться друг с другом, пока у нас есть общий враг. — И добавила уже от себя: — Поэтому мы с братьями уходим. Сейчас же. Нет сил смотреть на ваши холёные рожи.
Этого уже Яромир не смог стерпеть:
— Стой! Куда? Это же дезертирство!
— Заткнись! — оскалилась Душица. — Мы продолжим воевать топорами и вилами, если понадобится. Но без вас.
Отстегнув от пояса казённые клинки, она швырнула их под ноги Яромиру и Радмиле, прошипела:
— Будьте вы оба прокляты! — и вышла из шатра.
Яромир хотел было броситься следом, но сестра поймала его за рукав:
— Пусть уходит.
— Но…
— Прошу тебя, брат. Так будет лучше.
Яромир, немного подумав, согласился. Они с Душицей и раньше вечно тявкались, как пёс с лисицей, а уж после всего, что случилось…
Ему не понравилось, как легко сестра готова была пойти на суд. Неужто не чувствовала за собой вины? И Яромир не преминул её укорить:
— Ты плохо поступила с Горностайкой. Лучше дала бы мне прекратить его мучения ещё тогда, вместо того чтобы отправлять заложного мертвеца к Лютогору.
— Знал бы ты, сколько раз я об этом пожалела… — вздохнула Радмила. — Все совершают ошибки, брат. И я тоже не безупречна. Даже не знаю, что на меня тогда нашло… Но, как бы то ни было, отвечать за содеянное я готова. Потом, после нашей победы.
— Хорошо, — кивнул Яромир. — Тогда вернёмся к этому позже.
Ночью он предал тело Горностайки земле, а потом долго стоял на коленях возле могилы, прося прощения у боевого товарища, пока Вьюжка не сказал:
«Пойдём в тепло, Яр. От чувства вины тоже можно подхватить горячку».
— Я не должен был ей позволять… — В горле стоял ком.
«Почему же позволил?»
— Не знаю. Наверное, привык, что Радмила старше и опытней. Она воспитала меня, когда не стало мамы.
«Значит, будет тебе урок. — Симаргл притёрся к нему тёплым боком, согревая. — В одном твоя сестрица права: не ошибается тот, кто ничего не делает».
— А задним умом все крепки.
Яромир, горько усмехнувшись, потрепал верного друга за холку. Тот высунул розовый язык, словно дразнясь.
«Уж прости, но ум — не твоя сильная сторона. Лучше слушай своё сердце».
И это был хороший совет, хотя и малость обидный. Вьюжка немедленно почуял и добавил:
«Эй, а сам говорил: на правду не обижаются!»
— Думаешь, мне от этих слов легче стало? — Яромир усмехнулся: нет, ну как на него злиться?
Они вернулись в шатёр и проболтали почти до зари, пока усталость не взяла своё. Но, увы, долго спать Яромиру не пришлось. Едва занялся рассвет, дозорный протрубил тревогу.