Алан Григорьев – Кощеевич и война (страница 40)

«Твоё сердце билось чаще. И если бы у тебя был хвост, ты бы им обязательно вилял».

— Эй! Лучше себе подружку найди!

«Да где ж её найдёшь? — вздохнул симаргл. — Моё племя далеко. А у нас только пастушьи собаки да огнепёски».

— М-да, печаль. Но ты не горюй. Сейчас главное — победа. А любовь — это всё для мирного времени.

«Вуф. Яр, я соскучился. Хочу к тебе. Может, подкоп?»

— Никаких подкопов! Ещё решат, что я сбежать пытаюсь… — Яромир ненадолго задумался, и тут его осенило. — Но ты можешь быть мне полезен и снаружи. Сходи потихоньку к Радмиле, понаблюдай, как там продвигается, потом доложишь.

«Будет сделано!» — обрадовался Вьюжка.

Он очень не любил сидеть без дела. Так же, как и сам Яромир.

Его выпустили из острога вечером следующего дня.

Дознание завершилось успехом, в котором немалую роль сыграл симаргл. Оказалось, один из пленников до колик боялся собак — после того как его в детстве чуть не загрызла огнепёска. Увидев Вьюжку, он так струсил, что выложил всё как на духу. Да, они собирались встретить царя Радосвета на обратном пути из Полуночного края. Нет, убивать не велено. Хотели просто потолковать. С ними даже советник князя для этого пошёл. Где он? Да в ворону обратился и улетел.

В последнее Яромир поначалу не поверил. Но Волчата подтвердили: был такой мужик с тростью и белой прядью в волосах. Правда превратился. Чего только не бывает на свете…

Веледар новостям, конечно, не обрадовался. Проворчал только:

— Повезло тебе.

А Радмила объявила:

— За нарушение приказа полагается строгое наказание, а за предотвращение покушения на царя — награда. Одно уравновешивает другое. Ты свободен, Яромир. А тебя, Веледар, я впредь попрошу прислушиваться к речам моего брата. Хоть ты и главный над нами всеми, а всё-таки не безупречен. Пусть это будет тебе напоминанием, что даже лучшие из нас могут ошибаться.

Воители и воительницы, которые это слышали, сочли суждение справедливым. Яромир с Веледаром, кривясь, пожали друг другу руки. Единственной, кого не устроил мирный исход, была Душица, но её возражения потонули в возгласах всеобщего одобрения.

Когда все разбрелись по своим делам, Яромир подошёл к сестре:

— Поужинаем вместе?

— Мой шатёр всегда для тебя открыт, — улыбнулась Радмила. — Хочешь провести милый семейный вечер или у тебя есть на уме что-то ещё?

— Ты хорошо меня знаешь. — Яромир вернул улыбку. — Предпочту совместить одно с другим.

Они направились к шатру, держась за руки, как в детстве.

— Не замёрз?

Когда сестра спрашивала об этом прежде, Яромир отмахивался. Он уже большой мальчик и знает, что зимой надо носить шапку. А сейчас почему-то на душе стало тепло.

— Немного.

— Прости, что тебе пришлось провести ночь в остроге. Не обижаешься?

— Нет, ты всё сделала верно.

Радмила сжала его руку покрепче:

— Мой маленький братец вырос.

— Не называй меня маленьким! — делано возмутился Яромир и тут же рассмеялся. И она вместе с ним.

— Мы стали совсем взрослыми, Мир. Жаль, что мама с папой не видят. Они бы нами гордились, как думаешь?

— Уверен! — Он приподнял полог, пропуская сестру в шатёр. — Ну, и что у нас нынче на ужин?

— Да как всегда. — Радмила опустилась на табурет. — Что салфетка-самобранка пошлёт, то и будем есть.

Многие удивились бы, узнав, что грозная Северница хранит у себя в жилище множество милых вещиц. Некоторые из них Яромир помнил ещё с тех пор, когда они жили с родителями. Вот мамина шкатулка с лебедями — для драгоценностей. Когда-то он её уронил и отбил краешек эмали, но мама не рассердилась, а сказала, что вещи с изъяном становятся единственными в своём роде. Вот отцов стилус для письма с янтарным навершием в виде волчьей головы. Над оружейной стойкой — берестяная картина: царский дворец на холме в окружении яблоневого сада. Её нарисовал отец, а Яромиру дозволили позолотить яблоки. Помнится, он ужасно боялся напортачить. А вот деревянная фигурка симаргла — тоже папина работа. Рядом — старые, потерявшие силу, обереги, ставшие просто украшениями из нитей, перьев и сушёных ягод. И запах — как дома. Наверное, Радмила кладёт в курительницы те же травы.

От нахлынувших воспоминаний Яромиру сперва кусок не шёл в горло, но голос сестры вернул его в настоящее:

— Так о чём ты хотел поговорить?

— Ах да! Послушай, вся эта история с Веледаром мне очень не нравится.

— Нешто он и к тебе приходил? — вскинула брови Радмила.

— Что? Нет. Зачем бы ему?

— Сватался он ко мне, представляешь? Да получил от ворот поворот. Думала, пошёл тебя донимать…

— Бр-р-р, помилуйте боги от такого родича! Он же дурак, каких поискать. И с гонором к тому же.

Сестра покачала головой:

— Был бы дураком, не ходил бы в воеводах. А спесь ему поумерили — твоими стараниями. Может, начнёт других слушать. Вон хоть того же Яснозора. Он парень умный.

— Нравится тебе? — прищурился Яромир.

— Как боевой товарищ — да, и очень. Да не смотри ты так, сводник! Пока война не кончится, о любви и думать нечего. От неё только лишние хлопоты да слабость сердца.

— Нам бы царя женить… — вздохнул Яромир. — Под замок его не посадишь, от битвы не отговоришь. Может, ты с ним поговоришь, когда вернётся? Меня он не слушает.

— Говорила уже. Отказывается наотрез. Даже прикрикнул на меня. Думаю, есть у него тайная зазноба. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Радмила глянула на него, и Яромир опустил взгляд. Он же обещал хранить тайну. Как теперь выкручиваться? Впрочем, сестра сама догадалась:

— Значит, есть. Ну и кто она?

Яромир был уже не рад, что затеял этот разговор, но тут за спиной послышался подозрительный шорох — словно тёмная тень проскользнула в шатёр.

Радмила тоже услышала, её рука легла на рукоять меча.

— Кто там?

— Это я, любовь моя!

Пахнуло могильным тленом. Яромир узнал этот голос:

— Горностай! — Он вскочил, выхватывая из-за пояса серебряный кинжал. — Как ты смеешь сюда входить?!

— Дык порученьице у меня было, старшой. Али не помнишь?

— Как же, помню…

Яромир не знал, что и думать. Неужели мертвяку удалось схватить Лютогора? Это было бы хорошо. Ой, то есть плохо — ведь тогда Радмиле придётся сдержать обещание.

Пока он лихорадочно соображал, что же делать, сестра с улыбкой шагнула вперёд. Ничто не выдавало её волнения, разве что лицо стало бледнее обычного.

— Неужто выполнил моё испытание?

Горностайка недовольно рыкнул.

— Никак нет. Но посланьице привёз.

— От кого?

— От Кощеича, конечно.

Он вытащил из-за пазухи смятое письмо, отряхнул от грязи и протянул Радмиле.

— На край стола положи.