Алан Григорьев – Кощеевич и война (страница 32)
Девица бросилась прочь, и Яромир, недолго думая, ухватил её за косу. Не нарочно: просто за первое, что под руку подвернулось.
— А ну стой! Кто такая?
— Ай, отпусти, больна! — служанка наморщила нос: вот-вот заревёт. — Любава я, Жаворонкова дочь.
— Это царского писаря, что ли?
— Угу.
— А что же ты, Любава, Жаворонкова дочь, возле царской опочивальни трёшься, уши греешь?
Яромир косу отпустил, но путь девице загородил. На всякий случай.
— Дык я тута мимо шла. Наверх. Шоб простыни снять. Высохли небось ужо. А случайно, поди ж ты, услыхала беседу вашу… Возьми меня на войну!
Любава вдруг бухнулась ему в ноги, и Яромир от неожиданности остолбенел. Не услышав возражений, девица затараторила:
— Я много шо умею: и одёжу стирать-латать, и кушанья готовить зело пользительные. А там мал-помалу обучусь и меч держать. Страсть как воительницей стать мечтаю! Шоб как госпожа Северница — на коне да в броне — и, ух, надавать всем навьим супостатам по хребтине!
— А ну-ка встань! — Яромир поднял Любаву и всмотрелся в её веснушчатое лицо. Какая там девица! Девчонка ещё. Из-за того, что рослая, старше кажется. — Рано тебе, деточка, на войну.
— Я ужо большая, — шмыгнула носом Любава, — И очень сильная — даже сильнее папки.
— Сказал, рано — значит, рано! Так. Только не реви. Не реви, кому говорят! Не ровен час, царя разбудишь, а ему отдыхать надо. Вот подрастёшь, тогда посмотрим, какая из тебя воительница.
Девчонка послушалась, вытерла кулаками слёзы и, надув губы, пробурчала:
— Пока я подрасту, война уже кончится. И все подвиги без меня насовершают.
— А во дворце ты чем занимаешься?
Любава пожала плечами:
— Так, ерундой всякой. Стираю-убираю. Тудой-сюдой, поди-принеси.
— И всё это — тоже подвиг, — очень серьёзно сказал Яромир. — Ты живёшь в самом сердце Диви, следишь за порядком. И пока здесь уютно да ладно, нам есть куда возвращаться. Понимаешь?
— Угу. — Взгляд Любавы прояснился. — Выходит, я тоже что-то важное делаю, да?
— Конечно. Обещаешь беречь наш дом, пока мы воюем? Вот молодец! А теперь иди, снимай бельё, пока не пересохло.
— Ой, бегу ужо!
Девчонка умчалась, громко топая деревянными башмаками. А Яромир, оставшись один, выдохнул.
Что духом, что статью Любава и впрямь походит на воительницу. Даже жаль, что ещё отроковица неразумная. Но брать такую на войну — считай, обречь её на верную погибель. Нет, ему нужны воины постарше.
Невольно он вспомнил себя в детстве — как донимал мольбами отца и мечтал сразиться с самим Кощеем. Тогда всё это казалось игрой, в конце которой павшие встают и, отряхиваясь от репьёв и пыли, жмут руки победителям. А потом все вместе идут пить ягодный компот, который сварила мама. Непременно с ложечкой янтарного мёда…
Он надеялся, что однажды снова ощутит этот сладкий вкус. И сможет обнажить верный меч не для того, чтобы убить врага или научить кого-то другого убивать.
Но, пока хоть одна навья тварь бродит по земле, этим мечтам не суждено сбыться. «Хочешь мира — готовься к войне» — теперь он понимал эти слова, как никто другой. Нынче их здорово потрепали, выведя из строя многих отважных бойцов. Но уже завтра они с Радосветом начнут готовить ответный удар. И справедливость обязательно восторжествует! Ведь если не верить в неё, во что вообще верить?
В последнее время у Лиса всё валилось из рук, за что ни возьмись. Но хуже всего, что он будто разучился принимать решения. Всякий раз, когда наступало время действовать, невольно оглядывался, ища глазами Мая или хотя бы Вертопляса. Потом вспоминал, что случилось, вздыхал и говорил себе: «Значит, потом». Но долгожданное «потом» никак не наступало. Непрочитанные донесения и письма пылились на столе, приказы не отдавались, а груз отложенных проблем с каждым днём становился всё тяжелее. У Лиса даже плечи болели и спина сгибалась, словно от непосильной ноши.
Его люди начали роптать. Оджин каждый день интересовался:
— Когда пойдём в наступление, княжич? Разве сейчас не самое подходящее время? Нанесём удар, пока дивьи не оправились.
А Лис закрывал уши руками, мотал головой и прогонял верного соратника из шатра. Он не просто не хотел решать, а вообще ничего не хотел. Почти не ел, редко выходил на свежий воздух. А если и заставлял себя прогуляться, то бесцельно блуждал по лагерю, не выходя за его пределы, и подолгу смотрел на злые зимние звёзды.
Единственное его поручение — отыскать улетевшего Вертопляса (или Мая, пёс их теперь разберёт) — воины выполнить не смогли. Честно искали, даже притащили парочку ворон, но это были самые обычные птицы. И разочарованный неудачей Лис велел прекратить поиски.
Когда вернулась Сана, он было воспрял духом, но сразу сник, когда та доложила:
— Венец найти не удалось, княжич. Ходят слухи, что дивьи забрали его с собой в Светел град.
— Да чтоб им пусто было…
У Лиса даже негодовать толком не получалось. Весь мир потерял краски, став бесцветным и тусклым. Вдобавок к прочим бедам вернулся и внутренний холод — дар и одновременно проклятие ветерков. Зря Лис думал, что уже научился с этим жить. Теперь снова приходилось надевать на себя сто одёжек и кутаться в одеяла, но его всё равно трясло. И нет, дело не только в Мае и Вертоплясе. Даже Марена его избегала, и излить душу было некому.
— Мне противно на тебя смотреть, княжич, — сказала однажды Сана, без спросу войдя в его шатёр.
— Так не смотри. — Лис к ней даже не повернулся, продолжая изучать дно полупустой чаши. — А хочешь принести пользу, так сходи за вином.
Дзынь! Перед его носом опустилась запотевшая бутыль. Наёмница оказалась на редкость предусмотрельной.
Она села напротив, взяла Лиса за подбородок и резко развернула к себе:
— Мы все оплакиваем советника. Но война ещё не закончена. Ты нужен нам!
— Угу.
— И это всё, что ты можешь на это сказать?! «Угу»? — Тёмные глаза Саны полыхнули гневом. — Твои люди уже начинают забывать, ради кого сражаются. И во имя чего. А ты сам-то помнишь?
Лис наполнил чашу и протянул гостье, потом долил вина и себе. Одна часть его сознания вопила: «Расскажи ей всё, облегчи душу, не бойся показать горе и слабость! Ближайшие соратники тебя поймут и поддержат». Другая же ехидным голоском бормотала: «Никому нельзя доверять, никому! Помнишь, чем это заканчивалось все прошлые разы? Никто не остаётся с тобой до конца. Даже Май бросил. Да что там Май — верный вещун, и тот улетел. А знаешь почему? Потому что ты глуп и жалок!»
Это были не пустые слова. Лис в самом деле казался себе жалким и беспомощным. Он то задыхался от чувства вины, то скрежетал зубами от ярости, направленной на тех, кто посмел его покинуть, то упивался жалостью к себе, то начинал считать, что, наоборот, недостоин этой жалости. И разобраться в этом месиве ощущений было ой как непросто.
— Я не хочу об этом говорить, — наконец выдавил он сквозь зубы.
— Мы теряем время, пока наши враги становятся сильней. Хочешь казнить себя — валяй. Но другие чем виноваты? — не унималась Сана. — Навьему княжичу пора вспомнить о своём народе!
Пришлось прикрикнуть на неё:
— Я. Не. Хочу. Об этом. Говорить. Что тут непонятного?!
— Так не говори. Делай!
— Что?
— Да хоть что-нибудь!
— Уходи. Слышишь меня? Пшла вон!
Сана вскочила, и Лис тоже. Некоторое время они сверлили друг друга гневными взглядами, а потом вдруг набросились друг на друга с ещё более яростными поцелуями. Мрачные мысли разлетелись от такого напора, словно стайка испуганных воробьёв, голова стала звеняще-пустой, а от чресел поднялся жар, способный уничтожить любой, даже самый лютый холод. Одна из чаш опрокинулась, заливая стол вином. Что? Бумаги? Да и пёс с ними! Всё потеряло смысл, кроме жарких объятий, судорожных вздохов и шёпота.
Этой ночью Лис снова почувствовал себя живым и желанным — пускай и ненадолго. Он мог просто быть собой, не думая ни о чём. Брать живое пламя в ладони и отдавать его сторицей, чувствуя, как боль отступает. Время замедлилось, став тягучим, будто липовый мёд. Во всём мире остались только дрожащие огоньки свечей, дарящие ласковый полумрак, мягкие звериные шкуры и соединение тел — уста к устам, сердце к сердцу.
Говорят, чародеи, чья сила кроется в слове и песнях, не могут творить волшебство без вдохновения. Поэтому сильное горе для них опасно — оно может навеки потушить этот огонь. Но когда чему-то — или кому-то — удаётся его раздуть, магия возвращается, вспыхивая искрами на кончиках пальцев, пробуждая уснувший голос. Так нежданно вспыхнувшая страсть, будто целительное зелье или магический ритуал, возвращала Лису силы и вкус к жизни. Лёд одиночества не просто растаял — испарился без следа. Ушла гнетущая тишина, и бесцветный мир вновь затопило яркими красками.
— Хорошо, что ты не ушла… — выдохнул Лис, когда они с Саной, обессилев, откинулись на подушки.
Впервые за многие дни у него на душе было тепло и спокойно. Даже звёзды, виднеющиеся сквозь отверстие для дыма, больше не казались злыми и холодными.
— Теперь чувствуешь себя живым? — Наёмница расслабленно потянулась. — Потому что я — чувствую. Не только тебя измучила эта долгая зима, княжич.
— Тебе не нужно обращаться ко мне по титулу. Не сейчас.
— Нет, нужно. — Сана приподнялась на локте и пристально посмотрела ему в глаза. — Чтобы я не забывала, кто ты. И чтобы ты сам вспомнил. Я знаю своё место и не набиваюсь к тебе в наложницы или, упаси боги, в жёны.