Алан Григорьев – Кощеевич и Смерть (страница 4)
— Вр-ракунья. Это от «вещунья» и «вр-раки». Ну, в общем, ты понял.
— Жаль, — Кощеевич разочарованно вздохнул, и воронёнок глянул на него сочувственно.
— Хочешь не пр-редсказание, а др-ружеский совет?
— Ну, давай.
— Ты в последнее вр-ремя везде видишь вр-рагов. Даже там, где их нет. Пр-рямо как твой отец. Попей р-ромашки. Она р-расслабляет.
Тут уже Лис не удержался. Стянул с ноги сапог и запустил в пернатого негодяя.
— Никогда! Слышишь? Никогда не говори, что я похож на отца!
Вертопляс, конечно, увернулся и с воплем «кар-раул!» вылетел в окно. Лис затворил ставни, и в комнате сразу воцарился полумрак.
Может, хоть теперь получится поспать?
Он смежил веки, но сон не шёл. В голове всё крутились тревожные мысли. Княжич натягивал одеяло на уши, пробовал считать овец, но воображаемые овцы так и норовили превратиться в ненавистных горынычей. И Лис содрогался. Все чешуйчатые-ползучие гады вызывали у него оторопь. Он сам знал, что это очень глупо — Кощеев сын, который боится змей, но при этом носит на плече отцов знак в виде двух переплетённых гадюк. Сама по себе метка достаточно удобная. С её помощью, например, можно без труда ориентироваться в пещерах под замком. А ещё ни один злыдень без почтения не подойдёт, ни один упырь — даже дикий — случайно не цапнет. Но почему нельзя было нарисовать, например, лисичку? Да хоть зайчика — и то было бы приятней…
Он вертелся ужом, сбил простыни, уронил подушку. Без одеяла было холодно, с одеялом — жарко. Наконец Лис отчаялся. Сел рывком на постели и с тоской молвил, глядя в потолок:
— Рена, ты же здесь? Давай поболтаем?
Смерть явилась в тот же миг. Просто возникла, сидя на кровати и болтая ногами:
— Отчего же не поболтать. Не спится, дружок?
— Угу, — он кивнул. — Надоело всё — хуже горькой редьки. Мне кажется, если бы я даже придумал заклятие, которое разделило бы меня на много маленьких Кощеевичей, они бы и то не справились.
— Ещё бы и передрались, кому страной править. И всё равно не стали бы друг другу доверять, — усмехнулась Смерть.
— Хочешь сказать, я сам себе не верю?
— Уж со мной-то можешь не юлить, я тебя насквозь вижу. И, знаешь, очень тебе сочувствую.
И Лис поперхнулся уже придуманным колким ответом. А потом как-то отстранённо подумал, что прежний Лис — тот, который ещё не добился вечной жизни, — услышав такое, непременно бы нюни распустил. Сейчас он стал сильнее, бесстрастнее. И это хорошо: от чувств только лишние хлопоты. Как здорово, что бессмертие замораживает слишком ретивые сердца.
Нельзя сказать, что Кощеевич совсем ничего не чувствовал. Он мог бы запросто различить свои чувства: вот это — гнев, это — радость. Но их будто бы присыпало пылью. А со временем этой «пыли» будет становиться всё больше. Не зря же его отца называли бессердечным и укоряли в неумении любить.
Но Лис точно знал одно: он должен спасти мать. Даже если ради этого понадобится разрушить города и перевернуть весь мир с ног на голову. Огоньку искренней сыновней любви никакая пыль столетий была нипочём!
— Ты говорила, что можешь помочь, — он улыбнулся Смерти.
— Да.
— То есть можешь сделать всё, что я захочу?
— Даже Смерть не всемогуща, — развела руками Марена. — Но мы можем договориться. Например, в рамках моего основного ремесла. Хочешь кого-нибудь убить?
— Наоборот. Разбуди мою мать, пожалуйста! Она спит вечным сном в башне, вмороженная в нетающий лёд.
— Узнаю Кощееву руку, — Смерть перестала болтать ногами, вдруг посерьёзнев. — Тут помочь не смогу, дружок. Она не жива и не мертва, понимаешь? В общем, не в моей власти. Придётся тебе справляться самому.
Что ж, этого следовало ожидать. Но попробовать стоило.
— Тогда, может, подскажешь, кому можно доверять и на должности назначать? Можно как-то отличить тех, кто мне желает зла и таится?
Марена ненадолго задумалась:
— Ну, дядьку Гидана можешь сразу не рассматривать. Я его сегодня заберу.
— Э-э… ладно. А это вообще кто? — Лис помнил в лицо и по именам многих своих подданных, но всё же не всех.
— Не знаешь? Ну и пёс с ним. А точных способов отличить врага от друга нет. Можно только слушать своё сердце. Оно тебе ещё что-нибудь подсказывает?
— Изредка.
— Вот и пользуйся, пока можешь. Потом перестанет. Думаешь, почему твой отец всех подозревал? Потому что сердце льдом покрылось, перестало биться. Ну и всё. Дальше кругом враги! — Марена протянула ему красное душистое яблоко.
— Это что? — Кощеевич с опаской покосился на фрукт.
— Бери, угощаю.
— Волшебное? А что оно делает?
— Да самое обычное яблоко, успокойся уже.
Лис потянулся, Смерть немного подразнила его, не давая взять угощение, но потом всё-таки отдала. Оно и правда оказалось вкусное. Сочное такое, со вкусом лета.
— Шпасибо, — пробормотал Кощеевич с набитым ртом.
— Вот и люди такие же, как это яблоко. Пока не попробуешь — не узнаешь, что под кожицей, — улыбнулась Марена.
— Знаешь, это немного помогло.
— Я рада, — она встала, собираясь уйти, но Лис, поражаясь собственной смелости, поймал её за рукав:
— Погоди!
— Чего-то ещё желаешь, дружок? — Нет, она всё-таки потешалась над ним. Но почему-то это не было обидно.
— Слушай, а можешь сделать, чтобы царь Ратибор согласился со мной встретиться? Я ему уже столько птичек-весточек отправлял, уж и просил, и угрожал — всё без толку. Между прочим, весточкам это ой как не нравится. От безответных писем они хиреют.
— Любишь птиц? — Смерть, казалось, удивилась.
Лис задумался.
— Наверное. Или раньше любил. В общем, птицы хорошие. Не то что люди.
— Да, эту просьбу я, пожалуй, могу выполнить. Ты только вот что сделай — отправь ещё одну птичку прямо сейчас. И вели передать царю то, о чём умалчивал ранее. Тогда дождёшься ответа.
«Что, например?» — хотел было спросить Лис, но Марена уже испарилась и больше на зов не откликалась. Вот несносная…
Вздохнув, он дошёл до стола, открыл ящик и достал берестяную птичку размером с ладонь. Прошептал заклинание, и игрушка ожила, моргнула глазками-бусинками. Он подставил руку, подождал, пока птичка поудобнее зацепится коготками за указательный палец, и насыпал в ладонь немного корма. А когда она склевала последнее зёрнышко, сказал:
— Слушай и запоминай, — это была колдовская фраза, после которой весточки бросали все свои дела и замирали, не в силах противиться голосу чародея. — Лети и передай царю Ратибору из Дивьего царства, что, если он согласится со мной встретиться, я не стану претендовать на Серебряный лес, о котором они издавна с Кощеем спорили. Пусть забирает себе ели с серебряными иголками все до единой. Ежели он согласен, пускай приходит через семь дней на закате на вершину Лысой горы, на границе наших земель расположенной, но никому не принадлежащей, там и грамоту подпишем, и потолкуем заодно.
Закончив послание, Лис отворил ставни. Птичка-весточка чирикнула, взмахнула крыльями и — фр-р-р, — вылетев в окно, вмиг затерялась на фоне огненного неба.
— Ты написал царю что?!
Лис не помнил, чтобы Май прежде хоть раз так орал.
— Что слышал, — он поморщился. — Считаешь, какой-то там лес стоит жизни моей матери? Да если Ратибор за него поделится перстнем Вечного Лета, то я и два леса отдам. И пять! К тому же, помнишь, из-за него всё и началось. Ну, я имею в виду прошлую войну.
— Серебряный лес был только поводом, княже, — вздохнул советник. — Кощей хотел развязать ту войну.
— Вот именно. А я не хочу. Много мы, что ли, хорошего видели в битвах? Люди устали, понимаешь. Я хочу дать им передышку.
Ещё больше Лис хотел передышки для себя, но говорить об этом вслух было как-то неловко. Хотя Май, конечно, понял бы.
— Я тоже не хочу воевать, — советник прошёлся взад-вперёд по комнате, собираясь с мыслями. — Но ты же знаешь Ратибора. Ему палец дай — он руку оттяпает.
— Нам так говорили. Дивьи люди — злые, мы — хорошие. Так было надо, иначе воевать бы никто не пошёл. Ну, кроме упырей и злыдней. Им всё равно, они хозяину подчиняются. Только против чародеев слабые, с ними много не навоюешь.
— Кстати, раз уж ты об этом заговорил, — Май резко остановился. — Что ты собираешься делать с упыриными фермами отца?