Алан Григорьев – Чудеса Дивнозёрья (страница 44)
— Спасибо, дедушко, — она шмыгнула носом. — Мне намного лучше.
— Вот теперь пей чаёк да сказывай, как тебя угораздило, — Никифор отечески похлопал её по руке. — А ты, Таюшка-хозяюшка, налей водицы тёплой в корыто. Пусть ноги омочит. Водяницам в своей стихии завсегда хорошо делается.
Так они и поступили. А Веселина, откашлявшись, начала свой рассказ:
— Это всё ради Нового года. Я ведь не опоздала? Он ещё не прошёл? — она с надеждой взглянула на наряженную ёлку.
— Ох… — Тайка зажала себе рукой рот.
У неё язык не повернулся сказать, что уже и Новый год минул, и Рождество, и даже её день рождения, который на следующий день после Рождества. Праздники подходили к концу…
— Ты не отвлекайся, душа речная, сказывай, — Никифор тоже на вопрос отвечать не стал, а Пушку, у которого язык без костей, успел заткнуть пасть варежкой.
Оно понятно, что правду не утаишь. Но стоило всё же заранее подготовить Веселинку к печальным известиям.
— Я все прежние годы зимой-то спала, — продолжила водяница, грея тонкие пальцы о чашку чая. — А этим летом мы с Фантиком поспорили. Ну, то есть с домовым Афанасием. Я говорю: лето — лучшее время года. А он мне: да как ты можешь судить, если зиму никогда не видела? И давай рассказывать: про ёлочку, про новогодние чудеса, про подарки, про снежок пушистый ласковый… И такими заманчивыми мне его речи показались, что подумала: была не была! Хоть ешьте меня, хоть режьте, а должна я на зимнюю сказку хоть разок своими глазами посмотреть. Рассказала Майе, а та меня на смех подняла, представляете?
— Эт нехорошо, — Никифор сурово сдвинул кустистые брови.
Тайка была с ним согласна: какой бы глупой и несбыточной ни казалась чужая мечта, а смеяться над ней — не след.
— А потом вообще запретила о зимушке-зиме думать. — На глазах у Веселины выступили слёзы. — Говорит, мы водные сущности, для нас зима подобна смерти. Замерзает вода, превращается в стылый лёд, и всё — каюк. Но разве можно запретить мечтать? Я прогоняла мысли, прогоняла, а они всё равно в голове вертятся.
Пушок снова хотел что-то сказать, но Никифор на него шикнул, а водянице кивнул, чтобы продолжала.
— Тогда я решила: сбегу! Когда поздняя осень настала, притворилась спящей. Все подруженьки, мавки да бродницы, заснули, а я раз — и утекла. Еле успела: у берега-то уже ледок схватился.
— И где же ты была всё это время? — ахнула Тайка. — Жуть-река ещё в декабре замёрзла.
— Замёрзла, да не везде, — хитро улыбнулась Веселина. — Ниже по течению, за Ольховкой, большущий дом стоит. А от него широкая тёплая труба идёт. В том краю вода не замерзает. Вот я там и сидела, ждала, когда сугробы побольше насыплет. Фантик сказал, что на Новый год непременно должны быть сугробы выше колена.
— Ага, значит, возле завода плавала… Майя будет не рада, — Тайка покачала головой.
Она совсем не ожидала, что обычно тихая водяница вдруг топнет ногой так, что вода из корыта выплеснется на пол.
— Ну и пусть! Я уже большая и сама могу решать, что мне делать!
— Отроческий бунт, — Никифор понимающе крякнул, оглаживая бороду. — А что, самое времечко…
— А сюда-то ты как добралась? От завода до нас далеко, на автобусе ехать надо. — Что-то подсказывало Тайке, что водяница не умела пользоваться общественным транспортом. Да и как бы она заплатила за проезд?
— Пешком по сугробам, — вздохнула Веселинка, подтягивая мокрые ноги к подбородку и снова закутываясь в одеяло. — Фантик всё наврал. Снег этот ваш вовсе не пушистый и ласковый. Пятки жжёт, лицо холодит. Ещё и ветер ух злющий! Намаялась я, в общем. Из последних сил добралась до тебя, ведьма. Потому что вспомнила, как Майя говорила, мол, если чего случится, иди к Тайке, она поможет. И вот я здесь. Спасибо, ведьма, не оставила в беде. Так что, когда Новый год отмечать будем? Я вам подарки принесла — жемчуг речной. Даже Фантику, будь он неладен. Можно их уже под ёлочку сложить? А ты приготовишь этот, как его… овелье?
— Оливье, — со вздохом поправила Тайка.
— И мандарины, — мечтательно протянула Веселина. — Я никогда их не пробовала. А Фантик говорит: кто мандаринов не ел, тот жизни не знает.
Что ж, хотя бы эту мечту они могли исполнить. Тайка достала из холодильника вазочку с фруктами:
— Угощайся.
— Ух, какой яркий! — водяница вцепилась в мандарин обеими руками и попыталась надкусить кожуру.
— Стой! — завопил Пушок, наконец-то выплюнув варежку. — Их сперва почистить надо! Тай, и мне тоже почисть.
Тут Тайка даже протестовать не стала — она всегда помогала коловерше с цитрусовыми. Совиными-то лапками попробуй справься!
Пока Веселина с Пушком наперегонки хватали оранжевые дольки, она всё пыталась подобрать нужные слова, а те никак не находились. Пришлось, сжав кулаки, сказать прямо:
— Мне жаль, но Новый год уже прошёл. Но если хочешь, я могу сделать оливье… Мандарин выпал из рук водяницы. Губы задрожали, глаза наполнились слезами.
— К-как прошёл?! Я же всё сделала правильно! Сугробы ждала, чтобы по колено. И должен быть первый день месяца, да? А сегодня как раз ночь на новолуние…
— По человеческому календарю новолуние не всегда первого числа, — вздохнула Тайка. — Ты дней на десять опоздала.
Веселина рыдала беззвучно и горько — так плачут только по мечте, которая не сбылась. Она спрятала лицо в ладонях и вся сжалась в комочек. Никифор, вздыхая, гладил её по плечу. А Тайке сказал:
— Ты бы уж как-нибудь полехше…
— А как?
— Сам не знаю.
Все повесили носы, и только Пушок, слопав последнюю дольку мандарина, вдруг выпалил:
— Эй, у меня идея! Есть же Старый Новый год, и он вот-вот будет. Устроим праздник, а? И Фантика позовём.
— А что такое Старый Новый год? — всхлипнула водяница.
— Почти то же, что и Новый Новый год, только лучше! Потому что традиция. Ис-то-ри-чес-ка-я! — очень уверенно ответил коловерша и, подлетев к ёлке, воткнул штепсель в розетку. В ветвях тут же затанцевали разноцветные огоньки. — Так, Тая — с тебя салатики и торт. Фантика попросим принести компот. Никифор, с тебя балалайка — что за Новый год без музыки? А мы с Веселиной украсим дом. У нас же осталась ещё мишура? А завтра все идём за подарками!
Водяница, взвизгнув, вскочила и запрыгала на диване.
— Ура! У меня всё-таки будет Новый год!
— Пойдём-ка Фантика порадуем, что ли, — домовой взял её под локоток. — То-то он обалдеет! Ты только шубейку накинь, чтобы не продуло. И шапку. И валенки. Мои те впору будут.
— Спасибо, дядь Никифор… А снег можно есть?
— Нельзя.
— А если совсем немножко?
— Всё равно нельзя. Нет, он не сладкий. И не солёный. Ай, да погоди ты, коза-егоза!
Когда они ушли, Тайка с улыбкой подмигнула Пушку:
— Признайся честно, ты просто хочешь ещё раз салатиков поесть и подарки получить?
— Хочу, конечно, — не стал спорить коловерша. — Но главное, Тая, не салатики, а исполнение заветных желаний наших друзей! Ради такого дела можно хоть ещё трижды Новый год устроить. Скажешь, я не прав?
На ёлке весело мигали огоньки, за окном кружился белый снежок, кто-то по соседству вышел взрывать петарды, и небо окрасилось красными и зелёными искрами. А Тайка вдруг почувствовала, как новогоднее настроение возвращается и сердце замирает в предвкушении настоящего чуда.
— Ты здорово всё придумал, хороший мой, — она притянула к себе коловершу. — Если у друга есть заветная мечта, которой ты можешь помочь исполниться, — непременно нужно брать дело в свои руки. И наградой тебе станет его сияющий счастьем взгляд. А потом, может статься, кто-нибудь исполнит и твою мечту…
— Наполеон, — муркнул Пушок, ткнувшись носом ей в ладонь.
— Чего-о? — Тайка захлопала глазами. — При чём тут французский император?
— Ой, Тая, ну какая ты непонятливая. Не император, а торт. Он — моя мечта. Исполни её, ну пожа-а-алуйста! Я крем замешу… замесю… помогу, в общем.
Тайка, рассмеявшись, почесала коловершу за ухом:
— Ладно, сделаю. На Старый Новый год!
— Таюшка-хозяюшка, а ты мою подушку не видела? Ту, что на Новый год мне дарили… — пробасил домовой Никифор из-за печки.
— Не-а, — Тайка мотнула косицами и чихнула. — Ой, ну и пылищу ты поднял… Спроси у Пушка, может, он на ней спит?
— Ничего я не сплю! — коловерша вылез из-под дивана. — И чужие подушки мне не нужны, пф! Тай, а ты мой мячик не видела? Красненький, антистрессовый, для когтей.
— Вроде на окне лежал.
— Нет его там, — Пушок встопорщил перья. — Ума не приложу, куда он закатился… Никифор, ты не брал?
— Ещё и кочерга пропала… — сокрушённо пробубнил домовой, то ли не расслышав вопроса, то ли не считая нужным на него отвечать.