Алан Григорьев – Чудеса Дивнозёрья (страница 12)

— Всякое бывает, — невозмутимо ответила Тайка, усаживаясь напротив с кружкой кофе. — А что?

— Да батя с мамой и прежде собачились, — Лёха шумно вздохнул, — а тут прям оба как с цепи сорвались. Ругаются с пеной у рта, на Таньку малую орут. Вчера по заднице ей надавали ни за что. Я вступился — так и мне досталось на орехи.

Он потрогал покрасневшее левое ухо, которое, действительно, выглядело немного больше правого.

— А почему ты решил, что тут дело нечисто? — Тайка пожала плечами. — Сам же говоришь, что дружно они не жили. Да и я слыхала, как твой папка на домашних орёт. Голос-то у него зычный, на пол-улицы разносится.

— Да не, он просто громогласный. Поорёт и перестанет. Я-то думал, что за столько лет уже привык, а вчера вдруг таким гневом меня накрыло… думал, убью его прямо там. Еле сдержался.

А вот это и впрямь было уже подозрительно. Лёха, может, и бедовый парень был, но вообще-то не злой. Помнится, когда Тайка ещё в школу не ходила, показывал ей слепых котят, которых сам из пипетки молоком выкармливал. И за местную малышню всегда вступался, если кто обижал.

— Я думал из дома свалить от греха подальше, переждать. Но, боюсь, у них и без меня скоро до смертоубийства дойдёт, — он глянул на Тайку с такой надеждой, что та не смогла отказать.

— Ладно, посмотрю я, что там у вас завелось. Может, и правда барабашка. Но придётся тебе меня в гости позвать. И лучше бы тайком, чтобы родители не видели.

— Не выйдет, — Лёха вмиг погрустнел. — У бати сейчас отпуск, дома сидит. А мать — так вообще на больничном, у неё артрит, ноги… Могу тебя разве что пригласить к нам на ужин. Ну, как свою девчонку. Типа познакомиться.

— С ума сошёл? — щёки у Тайки вспыхнули.

— А чё такова? Это же понарошку будет. Потом скажем, мол, прошла любовь, завяли помидоры.

Идеи получше всё равно не было, так что пришлось Тайке скрепя сердце согласиться.

— Я приду, — буркнула она. — Но если вздумаешь руки распускать, прокляну, понял?

Кажется, Лёха и впрямь испугался, потому что попрощался тихо и как-то скомканно, поспешив побыстрее улизнуть. А может, и впрямь торопился домой, кто его знает?

К вечеру Тайка неохотно вылезла из любимых джинсов и надела платье, которое ей прислала мама из города. Если уж она собиралась предстать перед родителями «жениха», то нужно было соблюсти хотя бы видимость приличий. Впрочем, она и не думала обольщаться на свой счёт: такая невеста вряд ли кому понравится. Не зря же ведьмой кличут! Раньше бабку Таисью боялись, а теперь вот Тайку сторонятся…

Пушок, конечно же, увязался следом. Вот же настырный шельмец: и захочешь — не избавишься. С Никифором они, к слову, так и не помирились. Не помогли даже пирожки, которые Тайка состряпала к обеду. Что ж, теперь эти же пирожки пригодились в качестве гостинца: негоже на смотрины — пускай даже и не настоящие — с пустыми руками идти.

Улыбающийся Лёха встретил её у калитки в чистой футболке и с зализанными назад волосами — типа тоже принарядился.

— Слушай, они там ваще обалдели! Мать салатов накрошила, запеканку картофельную стряпает. А батю я еле отговорил шашлыки затевать.

— Так они помирились, что ли? — Тайка поджала губы. Ей очень не хотелось думать, что она пришла зря.

— Не-а, — мотнул головой Лёха. — Только пуще разругались, но при тебе обещали вести себя мирно. Мол, неча сор из избы выносить. А то «что Таюшка о нас подумает»…

— Хм… а я-то думала, меня в деревне не любят, — от того, что к её приходу готовились, Тайке стало совсем неудобно. Пусть всё это и было ради благой цели, но, как ни крути, они собирались соврать Лёхиным родителям.

— Тебя, может, и не любят. А вот домик твой и участок всем очень даже по нраву. Мамаша-то твоя из города в деревню ни за что не вернётся. А значит, бабка тебе наследство отписала. Так что по местным меркам ты теперь, как ни крути, а завидная невеста получаешься — с приданым, — хохотнул Лёха.

От этих слов Тайке стало совсем противно. Ну почему люди такие корыстные?

— Ладно, всё равно это не по-настоящему…

Она решительно отворила калитку и вошла в сад. Радушный хозяин шагнул следом за гостьей. Он не увидел, как невидимый Пушок развернулся на Тайкином плече и — бэ-э-э! — показав Лёхе язык, прокурлыкал:

— Не слушай, Тая. Ерунду он мелет. Главное, что мы тебя любим…

Стоило Тайке переступить порог, как она сразу поняла: Лёха опасался не зря — в доме определённо было нечисто. Во-первых, она не почувствовала присутствия домового, без которого не обходилась ни одна деревенская изба. А тут даже молоко в блюдечке, стоящем на подоконнике, успело свернуться и высохнуть. Во-вторых, с потолка то тут, то там свисали лозы какого-то странного растения, листья которого были опутаны серой паутиной.

— Что это? — шёпотом спросила Тайка у Пушка.

Коловерша защекотал ей усами ухо:

— Не пялься ты так, за чокнутую примут. Эти кусты только нечисти да ведьмам видны, а для обычных людей их вроде как не существует.

— Да я уж поняла. Кто бы стал держать у себя дома такой рассадник паутины и пылищи, фу!

— Это разлад-трава. Растёт в тех местах, где люди вечно ссорятся. Или, наоборот, — все ссорятся там, где она растёт. Тут, знаешь ли, как в загадке про курицу и яйцо: не поймёшь, что раньше появилось.

Тайка украдкой подёргала зелёную плеть: ух, и прочная, зараза! И захочешь — не выдернешь, даже листочек не отщипнёшь. Она хотела спросить, не знает ли Пушок, как выполоть эту разлад-траву, но тут её как раз встретили с распростёртыми объятиями Лёхины родители. Пришлось знакомиться, расшаркиваться и садиться за стол.

Жили соседи небогато, но и не бедно. Обычно, в общем-то, жили. Если бы не эти покрытые паутиной заросли, их дом ничем не отличался бы от десятков других домов в Дивнозёрье: кружевные салфетки, белый тюль на окнах, хрустальные бокалы в серванте и рассохшиеся скрипучие половицы. Лёхина мама — Марина Андреевна — суетилась так, будто судьба её сына зависела от того, понравится ли Тайке запеканка. Отец, которого в деревне все называли просто Сансанычем, сменил привычную тельняшку на хорошо выглаженную рубашку — спасибо хоть галстук не надел, но и так выходило слишком уж официально.

— А мы и не знали, что у Алёшеньки девушка есть, — улыбнулась Марина Андреевна. — Проходи, Таюша, садись. Сейчас будем кушать.

— Ты, может, не знала, а я догадывался, — Саныч хмыкнул в усы.

— Это ты сейчас так говоришь, а сам удивился не меньше меня.

— Эй, мать, хочешь сказать, что я вру?!

— Ну вот, началось… — пробормотал Лёха, закатив глаза.

— Кстати, а сестрёнка твоя где? — Тайка огляделась.

— Да я её к подружкам отправил. Подумал, чего ей здесь крутиться. Не ровен час, под горячую руку попадёт…

Они обменялись всего парой фраз, а Лёхины родители, похоже, уже успели забыть, что к ним пришли гости. Скандал набирал обороты:

— Двадцать пять лет на тебя, ирода, потратила. Если тогда бы убила, уже бы на свободу вышла, — плаксивым голосом причитала Марина Андреевна.

— Эх, надо было мне на Варьке жениться, — Саныч принялся набивать трубку табаком. — Она хоть и дура была, но не пилила меня почём зря.

— Саша, я же просила не курить в доме!

— Мой дом, хочу — и курю!

Тайка подняла взгляд к пололку и ахнула: разлад-трава на глазах становилась всё сочней и мясистее, на стеблях отрастали новые листья, которые тут же покрывались серым — будто пепельным — налётом.

— Ты мне всю жизнь испортил, гад! — Марина Андреевна приготовилась было заплакать, но муж осадил её:

— Не мели ерунды, глупая баба! И не реви! А то щас как в ухо дам!

— Ты не подумай чего такого, — шёпотом ввернул Лёха. — Они хоть и ругались прежде, но отец маму никогда не бил.

В этот момент лицо Саныча перекосило злобой, и он замахнулся на жену. Тайка от неожиданности взвизгнула, Лёха ринулся разнимать родителей, а Пушок вдруг заорал:

— Эврика!!!

— Что это значит? — Тайка повернулась к нему.

— Не знаю. Один мужик так в кино кричал, когда ему в голову приходила хорошая идея, — коловерша немного смутился, но его круглые жёлтые глазищи все равно горели задором.

— Что за идея? Выкладывай! А то, не ровен час, они и правда друг дружку прибьют.

— Срочно хвали их! — Пушок затанцевал у неё на плече, перебирая когтями. — Говори всё, что угодно, только чтобы приятное.

— Э-э-э… — Тайка озадаченно потёрла переносицу. — Дядь Саш, какая у вас рубашка красивая! Тёть Марин, у вас так чудесно волосы лежат… А чем вы их укладываете? Лёха, а сыграешь нам на гитаре? Ты ж такой крутой музыкант!

Как ни странно, комплименты сработали. Трое задир замерли и принялись озираться по сторонам, словно пытаясь вспомнить, чем они только что занимались. А несколько листков разлад-травы пожелтели, съежились и отпали от стебля.

— Не останавливайся! — прошипел Пушок. — Сейчас она вылезет!

— Кто? — Тайка, признаться, ничего не понимала, но хвалить растерянных хозяев дома продолжила. За вкуснющую запеканку, за узорные доски для разделывания (Лёха с детства любил выжигать по дереву), за стулья и стол, которые Сансаныч сделал своими руками… ведь, как говорится, был бы человек, а за что похвалить его — найдётся.

— А вот и она, смотри! Кикимора-раздорка! — Пушок спрыгнул с её плеча на пол.

Тайка и ахнуть не успела, а коловерша уже сгрёб когтями нечто живое и верещащее, похожее на поросшую мхом корягу с чёрными глазами-бусинками. Похоже, разлад-трава росла прямо из тщедушного тельца кикиморы — мясистый стебель начинался где-то между лопаток.