Алан Глинн – Области тьмы (страница 10)
В попытке восстановить самоконтроль я сделал несколько глубоких вдохов, и вот я стою у окна, разглядываю раскинувшуюся внизу смесь архитектурных стилей, и единственная мысль крутится в голове: вчера в это время я ещё даже не встретился с Верноном. До того мгновения на Двенадцатой улице я не говорил с ним лет десять. И с его сестрой тоже, да и не думал о ней особо, но теперь, меньше чем за день, я снова впутался в её жизнь, и в тот период своей, который, как мне казалось, закончился навсегда. Это такая непредсказуемость жизни, когда месяцы, и даже годы могут проходить без каких-либо событий, а потом внезапно — пара часов или даже минут — пробивает во времени брешь размером в километр.
Я отвернулся от окна — вздрогнув при виде Вернона на диване — и пошёл на кухню. Там тоже всё перерыли. Все шкафы открыты, ящики вывернуты, а по полу разлетелись битые тарелки и куски стекла. Я оглянулся на бардак в комнате, и в животе снова заныло. Потом я повернулся и пошёл по коридору к правой двери, ведущей в спальню, там было всё то же самое — шкафчики вытащены, их содержимое на полу, матрас перевёрнут, повсюду одежда и большое разбитое зеркало на полу.
Я подумал, зачем надо было устраивать такой бардак, но в обалделом состоянии — понятно, почему — до меня дошло только через пару минут… конечно, убийца что-то искал. Наверно, Вернон открыл ему дверь — а значит, он его знал — а когда я вернулся, я его спугнул. Но что он искал? Я почувствовал, что пульс мой ускоряется, ещё когда формулировал вопрос.
Я присел и поднял один из пустых ящиков. С остальными проделал ту же операцию, и только когда я уже рылся в каких-то коробках на полке в платяном шкафу, я осознал две вещи. Первая, я повсюду оставляю отпечатки пальцев, и вторая, что я действительно обыскиваю спальню Вернона. Не надо было хорошего воображения, чтобы осудить обе идеи, но в данный момент отпечатки в спальне совсем никуда не годились. Я назвал копам своё имя, и когда они приедут, я собирался им рассказать правду — по крайней мере большую её часть — но если они обнаружат, что я здесь рылся, доверие ко мне будет подорвано. Меня могут обвинить в том, что я вмешался в преступление, или в фальсификацию улик, или даже соучаствовал в преступлении, так что я начал вытирать рукавом куртки те места, до которых мог дотронуться.
Вскоре, стоя в дверях, я оглядел комнату, чтобы проверить, не пропустил ли я чего. Зачем-то я поднял взгляд на потолок — и при этом заметил кое-что странное. Потолок был выложен малюсенькими квадратными панельками, и одна из них, прямо над кроватью, немного болталась. Как будто недавно её трогали.
В тот же момент я услышал отдалённую сирену полиции, и сначала помедлил, а потом залез на кровать и дотянулся до кривой панельки. Толкнул её и уставился в темноту за ней, где едва можно было видеть трубы и алюминиевый каркас. Сунув туда руку, я попробовал что-нибудь нащупать. Тянулся всё дальше, напрягая мускулы, и что-то нашёл, вытащил через квадратную дыру. Это оказался набитый большой коричневый конверт, который я уронил на перевёрнутый матрас.
Потом я замер и прислушался. Выли уже две сирены, может, три, и они отчётливо приближались.
Я снова потянулся и поставил панель на место, насколько мог ровно. Потом слез с кровати и взял конверт. Тут же надорвал его и высыпал содержимое на матрас. Первое, что я увидел, это чёрная записная книжечка, потом толстая колбаса банкнот — мне кажется, сплошь пятидесятки — и, наконец, большой пластиковый пакет с герметичной молнией поверху, старший брат того, который Вернон доставал из кошелька в баре вчера днём. Внутри было — не знаю — может, триста пятьдесят, четыреста, пятьсот крошечных белых таблеточек…
Я уставился на них, распахнув рот — уставился на то, что было, скорее всего, пятьюстами дозами МДТ-48. Потом потряс головой и занялся быстрыми подсчётами. Пять сотен, помножить на пять сотен… Это было… 250 000 долларов? С другой стороны, всего три-четыре таблетки, и я за неделю доделаю книгу. Я огляделся, резко осознав, что я — в спальне Вернона, и что сирены — которые стали громче, когда я открывал конверт, — теперь воют под окнами и в унисон.
На мгновение я помедлил, собрал всё с матраса и запихал назад в конверт. Сунув его под мышку, я бросился в комнату и к окну. Внизу, на улице, я увидел три полицейские машины, стоящие рядом, с крутящимися синими мигалками. Полицейские в форме появились на улице словно из ниоткуда, прохожие тут же стали останавливаться и обсуждать это зрелище, а на проезжей части уже скапливалась пробка.
Я бросился в кухню и принялся искать целлофановый пакет. Нашел один из местного магазина АР, и сунул конверт туда. Выбежал во входную дверь, убедившись, что она не закроется. В дальнем конце коридора — в другой стороне от лифтов — была большая железная дверь, которую я уже видел, и я понёсся к ней. Дверь открылась на пожарную лестницу. Слева от лестницы обнаружилось место, где расположился мусоропровод, и бетонный закуток, где были навалены коробки и стояла метла. Я секунду стоял и дрожал, а потом решительно бросился на этаж вверх, и ещё на один. Положил целлофановый пакет за коробками и, не оглядываясь, бросился вниз по лестнице, прыгая через две-три ступеньки. Я вылетел из железной двери и побежал по коридору.
В паре метров от цели я услышал, как открываются двери лифта и раздаются голоса. Я подбежал к двери в квартиру и влетел внутрь. Как можно быстрее прошёл по коридору в комнату — где от зрелища Вернона моё сердце снова с разбегу ударилось в рёбра.
Я стоял в центре комнаты, хватая ртом воздух, потел и сипел. Положил руку на грудь и наклонился вперёд, словно пытаясь удержать сердце от разрыва. Потом услышал аккуратный стук в дверь и осторожный голос, произносящий:
— Добрый день, откройте… — и, помедлив, — полиция.
— Да, — сказал я, и голос мой дрожал между вдохами, — заходите.
Чтобы занять себя, я взял костюм, который уронил на пол, и пакет с завтраком. Поставил пакет на стеклянный стол, а костюм бросил на диван.
Молодой коп в униформе, лет двадцати пяти на вид, появился из коридора.
— Извините, — сказал он, сверяясь с записной книжечкой, — Эдвард Спинола?
— Да, — сказал я, внезапно почувствовав себя виноватым — и мошенником, обманщиком и подонком. — Да… Это я.
Глава 6
В следующие десять-пятнадцать минут квартиру заполонила небольшая армия полицейских в форме, детективов в штатском и судмедэкспертов.
Меня отодвинули в сторону, поближе к кухне, и один из полицейских принялся меня допрашивать. Ему понадобилось имя, адрес, телефон, где я работаю и кем прихожусь усопшему. Отвечая на его вопросы, я наблюдал, как Вернона осматривают, фотографируют и вешают бирку Видел, как двое в штатском присели за антикварным столом, по-прежнему лежащим на боку, и принялись рыться в раскиданных по полу бумагах. Они передавали друг другу документы, письма, конверты, и говорили что-то, правда, слышать я их не мог. Ещё один человек в форме, стоя у окна, говорил в рацию, а другой, в кухне, проглядывал ящики и шкафы.
Всё происходило как во сне. В действиях ощущался прямо-таки хореографический ритм, и хотя я наблюдал изнутри, стоя тут, отвечая на вопросы, я не чувствовал себя участником событий — особенно когда они застегнули на Верноне чёрный мешок и на каталке выкатили его из комнаты.
Через пару мгновений один из детективов в штатском подошёл, представился и отослал полицейского в форме. Его звали Фоули. Среднего роста, в чёрном костюме и плаще. Ещё он начал лысеть и набирать вес. Он выпалил пару вопросов, мол, когда и как я нашёл тело, на которые я и ответил. Рассказал ему всё, кроме того, что касалось МДТ. В подтверждение своих слов я указал на вычищенный костюм и коричневый дипломат.
Костюм валялся на диване, прямо над тем местом, где прежде лежал Вернон. Упакованный в целлофановую обёртку, он смотрелся зловеще и призрачно, словно остаточное изображение самого Вернона, визуальное эхо, след пули. Фоули окинул костюм взглядом, но не отреагировал — явно не видел в нём то, что вижу я. Потом он подошёл к стеклянному столику и взял коричневый пакет. Открыв его, достал оттуда всё — два кофе, оладью, канадский бекон, приправы — и разложил на столе в ряд, как куски скелета, выставленные в судмедлаборатории.
— Итак, насколько хорошо вы знали… Вернона Ганта? — спросил он.
— Вчера я увидел его впервые за десять лет. Столкнулся с ним на улице.
— Столкнулись на улице, — сказал он, кивая, и уставился на меня.
— И где он работал?
— Не знаю. Раньше, когда я его знал, он собирал и продавал мебель.
— О, — сказал Фоули, — так значит он был торговцем?
- Я…
— Во-первых, что вы тут делали?
— Ну… — я прочистил горло, — как я и говорил, я столкнулся с ним вчера, и мы решили встретиться, знаете, потрепаться про старые добрые времена.
Фоули огляделся.
— Старые добрые времена, — сказал он, — старые добрые времена.
У него явно была привычка повторять фразы вот так, на дыхании, скорее себе, словно бы обдумывая их, но было ясно, что на самом деле ему надо просто поставить их под вопрос и подорвать уверенность собеседника.
— Да, — сказал я, демонстрируя гнев, — старые добрые времена. Что-то не так?
Фоули пожал плечами.