Алан Черчесов – Клад (страница 20)
– Представляешь, забыла, какой же из двух настоящий. Подожди, не подсказывай!
Постовой дрожал, но молчал. Правда, молчал как-то громко.
– Прекратите цокать зубами. Омерзительный звук, – раздражилась жена.
А ведь мне и впрямь все равно, думал мужчина, беря полицейского за подбородок. Одно любопытство: выстрелит или нет.
– Он что, обмочился?
– Это ты его сунула в лужу.
– Жить-то хочешь? – спросила жена.
Полицейский кивнул. Дар речи к нему не вернулся.
– И зачем тебе жить? Объясняй. У тебя две минуты.
Время было уже на исходе, когда постовой взревел и закашлялся.
Она подстегнула его, двинув в затылок стволом.
– Дети… Родители… Нужно!
– А жена?
– Умерла, – всхлипнул он. – Самоубийство.
Супруги переглянулись. Полицейский уткнулся лбом в лужу. По телу его пробежала зигзагом конвульсия.
Если бы он не заплакал, она бы его пристрелила, подумал мужчина.
– А я ведь почти что убила, – сказала жена, когда они поднимались на лифте в свой номер. – Руки чесались спустить оба курка. Ловко ты это придумал – посадить его на такси.
– Покуда от страха оправится, нас и след уж простыл.
– Хорошо быть богатым. Твори, сколько хочешь, паскудства, и никто на тебя не подумает… А вот, например, тебе не было стыдно?
– Ни капли. То есть было, но как-то неискренне. Я стыдился спустя рукава.
Улеглась на кровать и стала крутить пистолеты, примеряя стволами к груди и виску.
– Прибери от греха.
– Любопытно сравнить ощущения. Вроде бы общего мало. Я его держала на мушке, и у меня было чувство, будто в кои-то веки все стало весомо и правильно. Будто жизнь моя обретает свой истинный смысл. Теперь все не так. Как-то слишком намеренно. Вместо ярости – вялость. Выходит, на выстрел в себя мне не хватает запала. Ну, и где справедливость?
Он был уже в ванной и долго мыл руки.
Когда он вернулся, жена сидела перед зеркалом, застывши прямой, неуютной спиной.
– Смотрю и не верю, что я – это я.
– Брось. Ты же его не убила. Только на миг захотела убить. Минутная вспышка.
– Было немного не так, – возразила она. – Я его не убила, потому что себя испугалась. А себя испугалась, потому что совсем не боялась стрелять. В остальном же все было весомо и правильно. Как два пистолета в руках.
– Правильно то, что сегодня на это плевать, – напомнил ей он и потянулся обнять за холодные плечи.
Отпрянула резко:
– Мне надо немного подумать. Я побуду одна?
Просьба его покоробила. Внезапно жена из сообщницы превратилась в его же противницу. Что-то в воздухе переменилось – неуловимо, непоправимо. Какое-то гиблое, подлое чувство уже подступало к нему самому. Больше всего оно походило на ненависть, хотя ею быть не могло, и меньше всего – на любовь, хоть не быть ею тоже едва ли умело.
На примятых сугробах постели сбилось в скрученный труп одеяло. Пистолеты валялись у трупа на белом бедре. Спрятав оба в карманы плаща, муж вышел решительным шагом из люкса.
Жена не сводила глаз с зеркала. Кудрявое позолотой на раме и плешивое изнутри, оно походило на череп. Смуглый обглоданный череп, вид сверху, подумала женщина и усмехнулась. Блестит, будто лысина, и отражает посмертно меня. Смешно, рассудила она. Чтобы увериться в этом, расхохоталась. Потом звонко, счастливо расплакалась, растекаясь лицом в амальгаме.
– И все же, какая свинья! Держала на мушке и упивалась своей кровожадностью.
Власть над собственной жизнью дает власть над миром. Утверждение это банально, но истинно. Все, что истинно, слишком банально. Вот отчего мне хреново.
Она поднялась. На балконе было прохладно и мраморно. Под балконом – мелко огнями, игольчато огоньками. Казалось, можно собрать их в ладошку.
Ей захотелось обратно к собаке. И прижаться к отцовской груди. Захотелось шагнуть от себя и выпасть – наружу, туда, на иголки. Захотелось увидеть хоть краешком глаза тот Остров Воздуха, о котором когда-то мечтал ее муж. Но ничего из того, что хотелось, сделать она не могла: больше всего ей хотелось, чтобы хоть раз в ее жизни что-то сделалось
Размышляя об этом, она не услышала, как муж вошел в номер. Он приблизился сзади и принял в ладони ее озябшие груди. С благодарностью ощутила, как они наполняются негой и радостью. Она его очень любила. Так сильно, что всякие мысли о том, будто помимо любви нужно еще как-то жить, были невыносимы. Но сторониться их, сколько ни пробуй, не получалось.
Жизнь – это бегство от жизни, заключила она, если уж быть совсем откровенной и не бояться признать очевидность. Оттого-то нам тесно, оттого-то нас так и трясет.
– Извини, что прогнала. Зато я ужасно соскучилась.
– Промерзла насквозь. Пойдем внутрь. До рассвета уже совсем близко.
Лежали обнявшись и слушали пошепт сердец. В комнате громко, пронзительно пахло весной, но сквозь нее пробивался и запах иной, посторонний.
– Пахнет странно. Не чувствуешь?
– Тебе померещилось.
– Дай сюда руку!
Поборолись. Завладев его кистью, она поднесла ее к носу. Потом резко вскочила с постели. Карманы плаща оказались пусты.
– Где пистолет… пистолеты?
– Откуда мне знать!
Села на пол, закрыла руками лицо.
– Ты кого-то убил?
– С чего ты взяла? Говорю же, тебе померещилось.
Молчали, пока она не завыла от боли. У нее разболелись все кости. Болела вся кровь и болела душа. Даже тень на полу ее тоже болела.
Он лежал на кровати, не сводя с нее глаз. Почему-то ей сделалось стыдно.
– А ты правда кого-то убил?
– Если честно, не знаю. Возможно, промазал.
– В кого ты стрелял?
– В человека. В человечество я бы попал.
– Просто так вот, вдруг взял и пальнул?
– Это было так просто!
– Но
– Минутная слабость. Точно как у тебя.
Ее озарило:
– Ты что, мне завидовал?
– Отставать не хотел. Теперь я на шаг впереди.