Алан Брэдли – Я вещаю из гробницы. Здесь мертвецы под сводом спят (страница 16)
Одно, в чем я была почти уверена и что соединяло отдаленное прошлое с настоящим, было вот это: поскольку в сундуке остался только один противогаз, тот экземпляр, что был надет на лицо бедного мертвого мистера Колликута, должно быть, был взят из того же самого деревянного сундука в башне. Изначально наверняка там их хранилось несколько.
На самом деле, я была готова поспорить на свою бунзеновскую горелку, что эти два противогаза идентичны.
Не то чтобы я была экспертом по противогазам.
Конечно, у Даффи имелась разноцветная маска Микки Мауса из красного каучука с синим жестяным носиком, которую ей подарили, когда ей было всего три года, и которую она держала на своем зеркале, повесив за ремешок.
«Никогда не знаешь, что тебе пригодится», – однажды сказала она мне с довольно странным выражением лица.
Еще был древний противогаз, хранившийся у меня в лаборатории на случай химических происшествий. Его подарил лично дядюшке Тару незадолго до его смерти в 1928 году Уинстон Черчилль, который в то время был канцлером казначейства. Я составила картину их встречи по подробным дневникам дядюшки Тара, томик которых я всегда держала на ночном столике в качестве захватывающего чтения перед сном.
Как-то осенью Черчилль нанес дядюшке Тару визит в Букшоу, и когда они прогуливались вдоль искусственного озера, Черчилль предложил сигару (от которой дядюшка Тар вежливо отказался, потому что его особенной слабостью были «Пимм № 2 Кап»)[20] и сказал: «В воздухе витает война, Тарквин. Я ее ощущаю. Англия не может себе позволить потерять де Люса».
Я так и слышу, как этот человек-бульдог призносит эти слова в своей особенной черчиллевской манере.
– Благодарю, миссис Мюллет, – говорил отец, когда мои мысли вернулись к настоящему. Он благодарил ее не за истории о темных делишках на церковном кладбище, а за «жабу на дороге», чьи останки она убирала сейчас со стола.
Даффи, заложившая место в «Монахе», докуда она дочитала, гофрированной бумажной салфеткой, которыми мы были вынуждены пользоваться с тех пор, как наступили «трудные времена» (ее слова), молча выскользнула из столовой.
Отец вскоре последовал за ней.
– Расскажите мне о свиньях на кладбище, миссис Мюллет, – попросила я, когда мы остались наедине. – С недавнего времени я очень увлекаюсь чтением Библии. На самом деле я подумываю начать записную книжку о животных Нового Завета и…
– Это не для ваших ушей, – ответила она довольно раздраженно. – Альф г’рит, мистер Ридли-Смит, член г’родского магистрата, намекнул им, что небез’пасно б’лтаться вокруг церкви, пока служит слон юстиции,[21] что мне кажется весьма разумным.
– О, вздор, – сказала я, меняя тактику. – Это не более чем деревенские сплетни. Отец всегда говорит нам не обращать внимание на деревенские сплетни, и, думаю, он прав.
Я не могла поверить, что это произносит мой рот.
– О, д’ревенские сплетни? – фыркнула миссис Мюллет, ставя на стол стопку тарелок, которые она собиралась унести, и уперев руки в боки. – Тогда ск’жите мне на милость, мисс, почему им пр’шлось вызвать доктора Дарби к миссис Ричардсон сделать ей укол после того, что она видела на кладбище?
Я открыла рот. Если бы я могла пускать слюни по собственному желанию, я бы это сделала.
– Расскажите мне, – взмолилась я. – Пожалуйста. Что там произошло?
Миссис Мюллет закусила губу, изо всех сил стараясь быть благоразумной.
– Пр’видение вылезло из могилы! Вот что! – произнесла она тихим строгим голосом, при этом её огромные, как блюдца, глаза подозрительно следили за происходящим во всех четырех углах комнаты. –
Хотя меня еще немного потряхивало после ночного кошмара, я вскоре уже ехала на велосипеде в сторону церкви, меня словно влекло туда магнитом. Свежий воздух будет мне полезен, подумала я: немного свежего кислорода.
Подъехав к церковному двору, я обнаружила, что вход перекрыт. Хотя синий «воксхолл» был припаркован не в том месте, что вчера, он все равно стоял в неуютной близости от входной двери. Теперь в машине сидел не сержант Вулмер, а сержант Грейвс, неудачливый ухажер моей сестрицы.
Я резко остановилась, спешилась с «Глэдис» и нырнула за каменную стену. Как мне пройти мимо этого человека?
Поразительно, как работает человеческий мозг.
Я размышляла о церкви, что навело меня на мысль о псалмах, и тут у меня в голове, словно по волшебству, возникли слова: «Пути Господни неисповедимы, когда он чудеса творит».
Псалом 373.
Конечно же!
Совсем рядом вдоль стены буйно росли первые весенние цветы: крокусы, подснежники, примулы – даже горстка нарциссов, которые, вероятно, вывернули из земли во время очередных похорон и которые нашли убежище под сенью камней.
Я выбрала несколько образцов и собрала довольно приличный букет из синих, желтых и белых цветов, сиявших на утреннем солнце. В качестве финального штриха я вынула из одной косички белую ленточку и несколько раз обернула ею стебли цветов, завязав в замысловатый и довольно симпатичный бантик.
Потом с наглым видом я прошествовала по тропинке до самого входа в церковь.
– Цветы на алтарь, – сказала я, помахав букетом под носом у сержанта, проходя мимо него.
Кто бы осмелился остановить меня?
Я почти дошла до входа, когда сержант Грейвс заговорил.
– Постой, – сказал он.
Я остановилась, обернулась и подняла бровь.
– Да, сержант?
Внезапно у него сделался какой-то небрежный вид, он начал пожимать плечами, рассматривать ногти, как будто то, о чем он собирался спросить, ничего не значило, – просто мимолетная мысль.
– Это правда, то, что говорят о твоей сестре? Я слышал, она выходит замуж.
– Да ну, кто вам сказал?
Я ловила его на наживку.
– В полиции ходят слухи, – печально сказал он, и когда он это говорил, я заметила, что в первый раз за все время, что я знаю сержанта Грейвса, у него на лице не было постоянной мальчишеской улыбки.
– Это может быть просто слух, – сказала я, не желая быть той, кто разобьет сержанту сердце.
Несколько секунд мы простояли, глядя друг другу в глаза; просто два человеческих существа.
Потом я повернулась и вошла в церковь.
Чтобы удержаться и не обнять его.
Внутри царили прохладные, тусклые, слегка подсвеченные сумерки и чувствовалась неуловимая раздражающая вибрация, которая бывает в пустых церквях, как будто души похороненных в подземных криптах поют – или проклинают – на слишком высокой или слишком низкой ноте, чтобы мы могли слышать.
Но то, что я уловила своим обостренным слухом, не было хором душ. А скорее хором шершней: звук поднимался и падал – как Даффи любит это называть? Плач? Да, точно, это оно: слабое подвывание, будто отдаленный звук сирены воздушной тревоги, время от времени доносимый сюда ветром.
Я неподвижно стояла рядом с каменной колонной.
Звук длился и длился, отражаясь эхом от сводчатой крыши.
Никого не было видно. Я сделала осторожный шаг, другой, потом еще несколько.
Он доносится из органа, скрывающегося за алтарем? В трубе что-то застряло? Или это ветер воет в дыру?
Неожиданно я вспомнила, как вчера пришла в церковь – перед тем как меня отвлек труп мистера Колликута, – в поисках разбитого окна, через которое могла влететь летучая мышь.
На цыпочках я прошла по покрытым ковром ступенькам и вошла в алтарь. В этом месте гудение было громче.
Как странно! Такое впечатление, что это… да, это действительно была мелодия. Я узнала ее: «Savior, When in Dust to Thee».[22]
Фели пела этот псалом, упражняясь на пианино несколько дней назад.
«Savior, when in dust to thee, low we bow in adoring knee».[23]
Я задержалась тогда в вестибюле послушать эти печальные слова:
«By the anguished sigh that told, treachery lurked within thy fold…»[24]
Фели пела с таким чувством.
Я вспомнила, что подумала в тот момент: «Больше таких псалмов не сочиняют».
Эти неотступно преследовавшие меня слова вертелись сейчас в моей голове, когда я кралась по нефу и все мои чувства были настроены на поиск источника странного плача.
Скрипнула половица.
Я медленно повернула голову, у меня на затылке волосы встали дыбом.
Никого. Подвывание внезапно прекратилось.
– Девочка!