Алан Брэдли – Сэндвич с пеплом и фазаном (страница 3)
— Отправляйся в свою комнату и переоденься. И сиди там, пока за тобой не пошлют.
Шах и мат! Аллилуйя! Гейм, сет и матч!
Я выиграла.
На следующее утро я стояла у перил на носу в правой части, размахивала шапкой и распевала «Жизнь на океанской волне», чтобы приободриться, и тут краем глаза увидела Райерсона Рейнсмита. Заметив меня, он отскочил и скрылся.
И это задало тон всему нашему путешествию.
Через пару дней, когда мы приблизились к заливу Галифакс, Дорси велела мне высморкать нос. Так я впервые увидела Новый Свет.
Мы сошли с корабля в Квебеке. Канадский таможенник в черном костюме и фуражке поинтересовался целью моего визита.
— Исправительная колония, — объявила я.
Он поднял брови, сочувственно кивнул Рейнсмитам и поставил печать в мой паспорт.
Только теперь — в этот самый миг — я осознала, насколько далеко я от дома. Одна в чужой стране.
Непостижимо, но я расплакалась.
— Ну хватит, хватит. — Райерсон Рейнсмит смотрел не столько на меня, сколько на таможенника. Это прозвучало как «хваа-атит, хваа-атит», и, несмотря на слезы, я обратила внимание, что чем дальше на запад мы путешествовали, тем заметнее становился его фальшивый британский акцент.
— Английская малышка скучает по дому, — произнес таможенник, опускаясь на колени и промакивая мои слезы огромным белым носовым платком.
Не надо быть великим детективом, чтобы догадаться: он уже проверил наши паспорта и знал, что я не их ребенок.
Что же ему надо в таком случае? Он так близко рассматривает меня, чтобы убедиться, что я не везу контрабанду?
Секунду я обдумывала идею изобразить обморок, а потом попросить бодрящий глоток джина «Гордон», шесть бутылок которого были припрятаны под фальшивым дном пароходного кофра Райерсона.
Не спрашивайте, откуда я узнала. В моей жизни есть пара вещей, которыми я не особенно горжусь.
— Выше нос! — сказал таможенник, подняв мой подбородок согнутым пальцем и заглядывая мне в глаза. Он улыбнулся Рейнсмитам. — У меня дома такая же.
Почему-то я засомневалась в этом, но выдавила слабую улыбку.
Что за бессмысленная реплика! Даже если у него дома сотня дочерей рыдают в сто шелковых платочков, мне какое дело? Какое это имеет значение?
Одна из тех вещей, которые вгоняют меня в ужас при мысли о взрослой жизни, — то, что рано или поздно ты поддаешься сентиментальности в ущерб простой логике. Фальшивые чувства препятствуют действиям, как густой мед склеивает крошечные детали часового механизма.
Я наблюдаю это раз за разом в знакомых мне взрослых. Когда больше ничто не помогает, старый добрый плач гарантированно сбивает их с толку. Это не просто инстинкт — нет, это что-то большее. Это как-то связано с маслянистыми химическими веществами, выделяемыми плачущим человеком: с каким-то суперчувствительным органом в носу, определяющим изменение гормонов и уровня белка по трогательному плачу — и особенно он развит у взрослых женщин.
Я подумывала о написании исследования на эту захватывающую тему: «Слезы и мензурка», но была вынуждена отложить эту идею, когда меня без церемоний выставили из родного дома. Одной мысли о том, что я лишилась великолепной химической лаборатории дядюшки Тарквина с ее сверкающими пробирками, милым старым микроскопом Ляйтца, рядами бутылочек с химикалиями и ядами, оказалось достаточно, чтобы снова довести меня до слез, так что я оказалась ровно на том же месте, с которого начала.
Именно в той тихой комнате при свете, льющемся в высокие створчатые окна, с помощью записных книжек дядюшки Тара и библиотеки я обучилась химии и тем самым навсегда отделила себя от остального человечества.
Неважно, что, когда я приступила к делу, я была лишь ребенком. Теперь мне двенадцать и я поразительно опытна в манипулировании тем, что дядюшка Тар однажды окрестил «крошками Вселенной».
— Извините, — сказала я. — Я в порядке. Простите.
Гипноз закончился. Миг прошел, и мы снова оказались в холодном, холодном мире.
Таможенник поднялся с колен и поспешно осмотрелся по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил его минутную слабость.
— Следующий! — крикнул он, ставя отметку мелом на нашем багаже.
Пока Райерсон Рейнсмит стоял в очереди в железнодорожную кассу за билетами, я прихватила карту и расписание поездов с подвернувшегося по пути стеллажа. Я увидела, что от Квебека до Торонто четыреста миль — почти такое же расстояние, как от Лендс-Энда до Джон-о’Гроутса.
Поездка займет около девяти часов, и мы прибудем в Торонто поздно вечером — в одиннадцать часов.
Дорси Рейнсмит запаслась купленным в газетном киоске романом «Мне отмщение» Микки Спиллейна. Она попыталась спрятать его за экземпляром «Монреаль Газетт», но я заметила иллюстрацию на обложке: мужчина в тренче и широкополой шляпе держит на руках блондинку, судя по виду, мертвую, чье белое шелковое платье задралось примерно до ноздрей.
Я узнала в названии цитату из Библии — цитату, которую я несколько раз твердила себе под нос, замышляя, как преподать сестрицам очередной урок. На обложке книги также была реклама других романов этого же автора — «Суд — это я» и «Мой револьвер быстр».
В этих заголовках было что-то невыразимо успокаивающее, но я не могла сформулировать, что именно.
— Все на посадку! — прокричал кондуктор.
Я быстро училась. Дома в Англии в поездах были проводники, а в автобусах и трамваях — кондукторы. Тут, в Канаде, проводник звался кондуктором, купе в вагонах не было, а сиденья располагались по обе стороны от центрального прохода.
Это все равно что заснуть и проснуться в Зазеркалье. Все такое огромное, и люди ездят по неправильной стороне дороги.
Неудивительно, что это место прозвали Новым Светом.
Наконец поезд тронулся и мы двинулись в путь. Мне пришлось сидеть лицом к Рейнсмитам, как будто я на скамье подсудимых в «Олд-Бейли» перед парочкой кислолицых магистратов.
Спустя пятьдесят миль благословенного молчания Райерсон Рейнсмит решил заняться моим просвещением. Он развернул железнодорожную карту и начал зачитывать вслух название каждого города, который мы проезжали.
— Вал-Ален, Виллерей, Парисвилль, Сен-Венцеслас…
Я подавила зевок.
А он все продолжал и продолжал — всю дорогу от Сен-Леонард-де-Николет, Сен-Перпетуи, Сен-Сирила, Сен-Жермена, Сен-Эжена, Сен-Эдуарда, Сен-Розали, Сен-Гиацинта, Сен-Мадлен, Сен-Илера, Сен-Юбера до Сен-Ламбера, и мне ужасно хотелось закричать. Я пыталась притвориться, что сплю, но бесполезно. Он наклонялся, тряс меня за руку, как будто я кролик, а он терьер.
— География — это интересно, — говорил он. — Почему бы тебе не занять себя?
Дорси не поднимала носа от своего кровавого романчика. Только однажды она спросила:
— Что такое «голландский акт», Райерсон?
Он побледнел и приобрел такой вид, будто у него мозг вот-вот вытечет из ушей.
— Это про маленьких пьяниц, — ответил он, извлекая носовой платок из кармана и утирая физиономию.
Дорси вернулась к книге, как будто не услышала ответ или ей все равно.
Я бы могла ей сказать, что это значит самоубийство, но решила, что не стоит.
Райерсон продолжал называть вслух города, которые мы проезжали, весь день, но теперь добавил еще расстояние и время прихода поезда по расписанию.
К тому времени, как мы прибыли на центральный вокзал в Монреале, я превратилась в бессмысленное желе.
К счастью, нам надо было не только пересесть на другой поезд, но и переехать на другой вокзал, поэтому в течение ближайших четырех часов мой самопровозглашенный учитель был очень занят, снисходительно говоря с таксистами и стращая кассиров и носильщиков, так что мои уши хоть немножко отдохнули.
Но слишком скоро мы снова сидели в поезде.
«Мы едем на запад!» — хотелось мне крикнуть.
Я не могла дождаться, когда же мы приедем в Торонто — не столько ради того, чтобы добраться до пункта назначения, как чтобы избавиться от этого человека, которого я прозвала маркизом Болтуном.
Мы ехали в комфорте, если не считать раздражающей болтовни Райерсона, вдоль берега реки Святого Лаврентия, усеянной огромным количеством островков — на некоторых из них в величественном и великолепном одиночестве стояли каменные домики.
Спрыгну с поезда на следующей остановке, решила я. Уплыву на какой-нибудь из этих потаенных островков и стану современным Робинзоном Крузо. Канада — это ж такая глушь. Меня никогда не найдут.
— Посмотри, Флавия! — обратился ко мне Райерсон, указывая на замок из серого песчаника. — Это пенитенциарий «Кингстон».
— Где ты в конце концов окажешься, если не будешь себя прилично вести, — заметила Дорси, оторвавшись на секунду от своего кровавого триллера.
Я понятия не имела, что такое пенитенциарий, но судя по звучанию этого слова, оно в точности описывает мою теперешнюю ситуацию, так что я представила, как укрываюсь за высокими стенами этой холодной каменной крепости, спасаясь от Рейнсмитов.
Время тянулось ужасно медленно.
За окном проносилась Канада. Мне казалось, что она состоит из удивительного количества воды.
А потом стемнело и я могла видеть в окне только отражения Рейнсмитов. Дорси уснула, неловко склонив шею и открыв рот, словно висельник, — зрелище неприятное, но почему-то приносящее удовлетворение.