Ал Коруд – Министр товарища Сталина. Генеральный – перевоплощение (страница 9)

Так, а как вызвать секретаря? Мышечная память сама тянет руку к одному из ближних телефонов.

— Зайди. Машину, едем на обед.

— Как всегда, Виктор Семенович?

— Как всегда.

Секретарь сам предупредит ресторан, так тут заведено. Я уже, было шагаю к дверям, как понимаю — что-то недоделал. Вот голова садовая! Ты же сейчас министр госбезопасности! Открываю здоровенный сейф, убираю туда документы. Замечаю там лежащий пистолет в кобуре, какие-то папки, которые точно следует изучить, и початую бутылку коньяка. Он зачем здесь лежит? Ведь всегда могут принести.

Ну и порядочки в данную эпоху советской власти. Ей-богу, нам и враг не нужен, сами себя разоблачим. Что такое законность и самоуважение, никто не ведает. А потом спрашивают, почему народ так резко возжелал сбросить атрибуты этой эпохи на свалку. Вождю, может быть, и верили, но его окружению точно нет. Сегодня он верный сталинец, завтра — враг и шпион. Да и массовые аресты благожелательности гражданам не прибавляли. Вроде бы и умный человек Берия, но и тот не смог остановить вал репрессий. Нет, враги и преступники были. Но массовый треш репрессий так и не остановил ни шпионов, ни саботажников. Тут нужны иные методы. Впоследствии же как-то справились?

В политике вообще, должно быть, по-иному. Избавились от явных врагов, так перестраивайтесь дальше. Я горько усмехаюсь. Сам ведь попал в подобный переплет. Сделал внутри власти послабления, она и стала в итоге не такой жесткой, как требовалось. Вот и проиграли в очередной раз. Скорее всего, «глубинники» ушли из политической разведки по причине старости, а те, кто их заменил, оказались слабее духом и стержнем. Не довели дело до конца. Как там в будущем в итоге вышло, мне, к сожалению, уже не узнать. Точно не в ближайшие годы после моей второй смерти. Наверняка СССР стал намного успешней, что и вызвало некий мировой катаклизм. Кто-то не выдержал конкуренции и нажал красную кнопку. Не доставайся уж ты никому!

Меланхоличные размышления не мешают мне с аппетитом кушать. Готовят тут… «Пальчики оближешь»! Ресторан «Арагви», открытый в 1938 году на Тверской 6, располагался в здании бывшей гостиницы «Дрезден». В 1940-е годы стал легендарным центром советской элиты и грузинской кухни. В годы войны это было престижное место, посещаемое высокопоставленными военными, культурной элитой и иностранцами, предлагавшее изысканные блюда в атмосфере неприличной роскоши. Здесь были лучшие мясные яства в столице. Свежая зелень и овощи доставлялись в ресторан два раза в неделю спецбортом прямиком из Грузии. Свежую телятину и курятину ежедневно подвозили из Подмосковья, а лаваш выпекали в тандыре, установленном во внутреннем дворе ресторана.

1947 году здесь как-то ужинали писатель Джон Стейнбек и фотограф Роберт Капа, приехавшие в СССР делать репортаж о том, «как живут обыкновенные русские люди, как они радуются, какие у них существуют препятствия к их счастью». Путевые заметки Стейнбека были опубликованы год спустя в виде книги «Русский дневник»:

— «Я уже совсем не мог пить водку. Мой организм взбунтовался против нее. Но сухие грузинские вина были прекрасны».

Понятно, почему министру тут понравилось. Его крепкое тело требовало здоровой пищи. Я заказал знаменитого «Цыпленка Тапака». Пока его готовили, отведал бадриджани. Это обжаренные ломтики баклажанов, фаршированные пряной ореховой пастой. Мое любимое блюдо по первой жизни. Ха-ха. Если кого и удивил своим заказом, то все равно. Цыпленка Тапака подали, как положено, в горячем виде на широкой тарелке. К нему шли свежие овощи и зелень кинзы, чесночный соус в специальном соуснике. Рядом, видимо, аджика. Беру нож и вилку в руки и нарезаю кусочками. Божественно! Нет, определенно готовил мастер! Официант ловит мой взгляд и услужливо подскакивает налить красного вина.

— Милейший, передайте повару, что он сегодня превзошел сам себя.

Обслуга сразу веселеет, как и сидящая неподалеку охрана. Хоспади, куда прикатился сталинский СССР? Общество холуев и господ. Но думать о серьезном не хочется. Будет еще время. Вспоминаю старый анекдот, поворачиваюсь к охранникам и рассказываю.

— Грузин вышел из ресторана «Арагви» в Москве и увидел памятник Юрию Долгорукому. Изумился и спросил своего приятеля: «Кто это такой?» — «Как, ты не знаешь? Это Юрий Долгорукий». — «Слушай, что он такое сделал, что ему памятник поставили?» Тот отвечает: «Слушай, он Москву основал». — «Вай, какой хороший человек! Какой город построил вокруг ресторана 'Арагви»!

Ребята осторожно смеются, а я ощущаю, что где-то накосячил. Памятник поставят только через несколько лет. Хотя вряд ли эти солдафоны знают. Что поделать, придется памятник поставить раньше. Посмеиваюсь, увеличивая всеобщий градус настроения. Особенно это льстит рестораторам. Пришел министр хмурый, покушал и сейчас сидит довольный! Это дорогого стоит!

— Ребята, давайте проедемся по столице.

Что хорошо в теле начальника, никто тебе лишних вопросов не задает. Водителю также указывать не нужно, любимые маршруты министра он знает. Я с любопытством взираю на послевоенную Москву. Первое впечатление — бедненько. Народ одет просто, много людей в военной одежде без погон и знаков различия. Так война, как три года кончилась. Страшная, невероятно кровавая. Только в декабре отменили карточки. Тогда же провели очередную денежную реформу, как обычно, конфискационную и антинародную. Эх, во благо страны. Необходимость денежной реформы была вызвана огромным количеством денег у спекулянтов, разбогатевших на махинациях в годы войны, а также обилием фальшивых купюр, которые немцы забрасывали в советский тыл. Денежная масса в годы войны выросла в четыре раза!

Отсюда в реформе и оказался элемент конфискации, направленный против спекулянтов. Вместе с ними пострадали крестьяне, хранившие деньги в «кубышках», но кто в ту эпоху думал о селе! Вклады в сберкассах размером до трех тысяч рублей переоценивались один к одному. Свыше трех тысяч — три к двум. Свыше 10 тысяч — два к одному. Как ни старались держать реформу в тайне, накануне ее все равно возник ажиотажный спрос. Граждане с крупными вкладами ринулись в коммерческие магазины, чтобы сбросить неправедные капиталы, хотя цена в коммерческих магазинах была в несколько раз выше, чем у товаров, которые распределялась по карточкам.

Если разбираться по сути, то кризис послевоенной экономики, связанный с эмиссией денег на военные расходы, решено было преодолеть за счёт конфискации накоплений у населения. Отказ от карточек в максимально короткие сроки, раньше, чем в капиталистических странах, был задуман как демонстрация преимуществ социализма. Несмотря на красивые заявления правительства, больше всего от денежной реформы пострадали крестьяне и меньше всего — зажиточные категории советских граждан — дельцы теневой экономики и коррумпированные чиновники. Не смогли смягчить негативный эффект падения покупательской способности примерно в 8 раз ни отмена карточек, ни свободная продажа дефицитных товаров. Специальные меры снабжения затронули лишь крупные города — прежде всего Москву и Ленинград. Вне столиц отмена карточек привела лишь к перебоям снабжения. Денежная реформа также вскрыла большой пласт коррупции в СССР среди ответственных партийных работников. Работники партийных, советских органов, а также сотрудники и руководители республиканских и областных управлений МГБ и МВД спасали свои деньги различными противозаконными способами — в отличие от простых советских граждан, лишь единицы из них понесли хотя бы минимальное наказание. Вот вам и справедливость. Какое-то не то общество мы строим.

Это касается и моего министерства. МГБ имеет сильный совещательный голос в том, что касается политических шагов советского правительства. Представляется, что ситуация тут схожа с немецкой, поскольку схожи законы диктатур. Разведданные отбираются так, чтобы они отражали потребности офицеров или подразделений МГБ. Они также отбираются с целью представить искаженную картину с тем, чтобы увеличить власть организации, в нашем случае, МГБ. При диктатуре офицеры и начальники прежде всего часть бюрократического аппарата. Основной закон бюрократии приложим и тут: расти, расширяться, повышать собственную значимость и, в конце концов, люди превращаются лишь в подпорки для дальнейшего существования бюрократического аппарата.

Но эта же система имеет те свойства, что помогут мне ее оседлать! Я разваливаюсь на заднем сиденье и широко улыбаюсь. Кажется, нашел ниточку, которую могу начать дергать. Уже в приподнятом настроении смотрю в окно, примечая дорогу и улицы. Моя фотографическая память уже выстроила маршрут и нанесла ее на карту. Но в целом погружение в реальность сороковых годов мне понравилось. Хоть даже из окна автомобиля. Нужно обязательно выйти в ближайшее время «в люди». Куда я там ходил? На оперу? Мода, прически, сами люди вызывают непонятную ностальгию. И я не вижу мрачных лиц. Есть сосредоточенные, серьезные. Но сейчас лето, светит солнце и настроение у народа в целом приподнятое. Все-таки они победители и жизнь продолжается. Это особенно ценится, когда сам пережил близость смерти.

Вот небольшая очередь в киоск «Табак», дальше на улице продают прямо из ларя мороженое, стоят лотки с пирожками. Каковы они здесь на вкус? Столица живет лучше провинции. В западных областях ещё не все и отстроено толком, бандитизм и бандеровцы. Народу жить негде. Но общество, несмотря ни на что, полно оптимизма. Люди верят, что дальше будет лучше. Отчасти так и есть. Но развитие пойдет рывками. Я вздыхаю — до «лучше» еще лет двадцать с гаком ждать. Я при мне Генеральном воочию наблюдал тот скачок в материальном положении, что произошел при «развитом социализме». В моем течении времени потребительский рынок вырос намного больше.