Ал Коруд – Министр товарища Сталина. Генеральный – перевоплощение (страница 6)

И сейчас, вглядываясь через мутное зеркальце в резко постаревшее, морщинистое лицо, он думает о превратностях судьбы и непредсказуемом Иосифе Виссарионовиче, волей которого он оказался здесь в свои неполные сорок пять лет. За годы, проведенные в Матросской Тишине и в Лефортове, он уже прошел все стадии: от надежды, что «завтра во всем разберутся и освободят», через протест и ненависть к мучителям, собственным же недавним подчиненным. Что сейчас вымещают на нем свои былые обиды. Или просто исполняют долг, как его понимают, и как он сам их учил.

Дошел в итоге до осознания безнадежности и безысходности своего положения. Теперь, когда следствие давно закончилось и осталось только ждать своей участи, его каждую ночь перед рассветом посещает один и тот же сон. Что бы в нем ни происходило, от какого бы ужаса он ни прятался, в конце он остается один-одинешенек. В гулкой пустоте. В ней нет ничего, ни людей, ни связи, ни вещей, ни денег. И он голый и босой, стоит перед чем-то ужасным, понимая, что это навсегда. И будет отныне вечным. В мужчине, которому еще жить и жить, навеки поселился страх неминуемой смерти.

А ведь совсем недавно он походя посылал в один конец много разных людей. И даже об этом не задумывался. Так был воспитан. Эпоха незадумывания. Как же мы пришли к жизни такой?

Проснулся в холодном поту. Хорошее начало дня! В проеме показалось встревоженное лицо Антонины:

— Тебе плохо?

Облегченно падаю обратно на подушку.

— Сон дурной.

— Гроза будет. Душно. Завтрак подадут, я на работу.

— Так рано?

Ищу по привычке на тумбочке часы. Не могу вспомнить, есть ли они у меня-Абакумова. Женщина улыбается и входит в комнату.

— Я же не начальство, не могу опаздывать.

Только сейчас замечаю, что Тоня собрана и одета в форму министерства госбезопасности. В такой ты вышагиваешь по стране, как хозяин. Помните эту песню? Какие коллизии она сейчас навевает. Капитанские погоны. Ах да, она же служит в моем ведомстве, но в отделе военно-морской разведки МГБ на другом этаже. Может ходить на работу в обычном платье. Зачем такая строгость? Ощущаю на своем лице ее мягкую руку. Как же хорошо! И почему в этот момент нужно куда-то идти и что-то делать? Почему я не в теле какого-нибудь профессора кислых щей или беззаботного рантье? Тут же укалывает мысль, что скажи спасибо не ниггер на плантациях или китаец в окопе с винтовкой в руках, пятью патронами и чашкой риса на день. В Китае еще вовсю идет война, которая касается и меня.

— Вечером увидимся. Не задерживайся. Глаша обещала приготовить нечто особенное. И вот, — она подает часы, — забыл в кабинете. Опять работал допоздна.

В голосе слышна укоризна. Выдыхаю:

— Я постараюсь.

Затем вспоминаю известную байку, что все руководители Союза в эти времена ложились спать поздно и рабочий день был сдвинут из-за режима дня вождя. В 1930-х годах политика страны кардинально изменилась, как и распорядок дня её главы. Советский лидер стал просыпаться в полдень, и большую часть времени проводил на своей даче в Кунцево. Здесь же производились рабочие приёмы министров и военных деятелей. В Кремль политик возвращался только к вечеру и засиживался в кабинете до 3−4-х утра. В это время у Сталина начала проявляться бессонница. Как писал позднее маршал Георгий Жуков, приспосабливаясь к ритму Иосифа Виссарионовича, всю ночь приходилось работать Центральному Комитету партии, всем народным комиссарам и основным госорганам. Люди очень уставали.

Но это было до войны. В 1940-х годах Иосиф Джугашвили соединял пять государственных должностей: Верховного Главнокомандующего, генсекретаря, председателя Совнаркома, председателя Комитета Обороны и Народного комиссара обороны. Георгий Жуков в книге «Воспоминания и размышления» отмечал: в военное время Сталин работал уже по 15–16 часов в сутки. Вместе с ним на «экстремальный» режим вынуждены были перейти ЦК партии, Совет Народных Комиссаров, наркоматы и прочие органы государственной власти.

По воспоминаниям секретаря Сталина Бориса Бажанова, в последние годы генсек практически отошёл от дел, вверив все обязанности своим заместителям. Документы его более абсолютно не волновали. Любопытные замечания оставил адмирал Николай Кузнецов, вспоминавший, что полноценно руководил страной Сталин только до 1947 года. Он всё реже появлялся на совещаниях, часто отдыхал, а в моменты конфликтов извиняюще шутил: «Старый стал, всё чаще ругаюсь».

Писали, то Абакумов имел страсть к поздним кинопросмотрам. Он часто приглашал руководство министерства в свой личный кинозал в 4 утра, где они смотрели трофейные и советские фильмы до 7 утра. Но память подсказывает, что я приезжаю на Лубянку в начале девятого. В десять обычно рабочие совещания или встречи. Стоп, и кинопросмотры были. Видимо, позже, когда министр несколько забурел. Есть свидетельства за все время его работы в должности министра, большая часть ночного времени тратилась на кинопросмотр разной заграничной белиберды. Как правило, советские картины смотрелись очень редко. Любовь к иностранным картинам у Абакумова была его характерной чертой, и когда он где-либо узнавал, что есть какая-либо хорошая картина, то всегда приказывал достать ее ему и показать. В особенности пользовались у Абакумова спросом голливудские и французские фильмы, в которых снимались много красивых артисток.

Но нужно вставать. На выходе из туалета меня ловит дежурный. Брадобрей пришел. Не начальственное это дело — чисто бриться. Видимо, это уже отработанная процедура. У брадобрея, лысоватого мужчины южного типа уже все готово. Он хорошенько пропаривает мне лицо, затем намыливает густой, приятно пахнущей пеной. Таким образом, я брился очень и очень давно. В теле Брежнева предпочитал безопасные бритвы. Тут же придется терпеть. Борода не в моде.

Заметно, что брадобрей любит поговорить, но мое сегодняшнее молчание принял к сведению. Лишь отдает короткие команды. Меня же неожиданно занимает один вопрос.

— Ты же еврей?

Все-таки я болван! Говорить такое человеку, у которого в руках опасная бритва. Но рука мастера не дрогнула.

— Да, Виктор Семёнович.

— А что вы так волнуетесь? Обычно ваша нация стремится стать лучшей в профессии. Потому вас и выбрали.

Брадобрей мягчеет в лице. Начальство изволит издеваться.

— Я и есть лучший, Виктор Семёнович. Вы же сами меня нашли.

— Мне такие и потребны.

Кольнуло некое воспоминание, почему этот человек будет мне верным не за деньги, а за совесть.

— Знаете, почему я вашего сына спас.

Брадобрей осторожно вытирает мне лицо. Он и в самом деле удивительный мастер. Ас!

— Я в неоплатном долгу, товарищ…

— Не нужно оправданий! Ваш сын честно сражался за нашу страну, этого достаточно. Главное — выполненное дело, а не его характеристики.

Через зеркало вижу глаза брадобрея. Он честно удивлен и видит сейчас во мне человека, а не функцию. Вот так и перебарывается страх. Близость к начальству — это в первую очередь — риск. И рисковал он ради сына, что вызывает уважение, но непонимание. Я уже припомнил подробности дела. Парень кому-то дорогу перешел. Сколько таких молодых и перспективных тогда сгинули? Мало нам войны, нужно это поколение добить после нее. Что же мы за люди такие! Надо бы взять дело на контроль. Встаю с кресла. Одеколон у меня свой. На выбор.

— Спасибо.

Завтрак подавала одетая в крахмальный передник Глаша. Сначала я удивил ее, выпив махом чашку горячего чая. Это во мне еще Брежнев «гулял». В целом завтрак был неплохим и плотным. Омлет с копченым мясом и помидорами и стопка небольших блинчиков к чаю. На выбор варенье и мед. Затем я вспомнил некоторые особенности жизни этого странного министра. Вкусно покушать он любил. Охрана привозила Абакумову шашлыки из ресторана «Арагви», к хорошим шашлыкам он был неравнодушен. Более того, в «Арагви» круглые сутки работали три кабинета. Там принимали нужных иностранцев, и там же большие чины из МГБ встречались с не менее именитыми осведомителями.

Туда же ночью заезжали отдохнуть от забот чиновники высокого ранга. По этим причинам, а, возможно, и не только, на кухне этого ресторана работала бригада ударников труда и повара высшего класса. За полчаса официанты накрывали роскошный стол. Ну а шашлыки, которые, кроме Абакумова, заказывал себе Василий Сталин, были лучшими во всей Москве. Не изменял Виктор Семенович и другим своим привычкам. По-прежнему он обожал фокстрот и с целью милых развлечений, то бишь потанцевать с красивой девочкой, захаживал в знаменитый ресторан «Спорт». Туда он приходил инкогнито, как король из сказок, пожелавший узнать, как живут его подданные. Виктор любил танцы, выпивки, женщин. Вот из-за них-то и случилась драка в ресторане с военными отпускниками, и министру прилично накостыляли. Расправа с обидчиками была немедленной, но, как мне говорили знающие люди, никого не посадили, просто ребята Абакумова весьма прилично отметелили виновных. Еще одна характерная черта министра. Он не был мелочным, а цельной личностью.

И все же главной страстью Виктора Семеновича был футбол, много сделал для команды «Динамо». Был личностью неординарной, отличавшейся от советской номенклатуры хотя бы внешне. Абакумов, например, любил ходить по Москве пешком, без охраны. Кроме спорта, еще интересовался театром — посещал премьеры и спектакли в Большой, МХАТ, Малый, Вахтангова. Никогда не усаживался в правительственной ложе, сидел на хороших местах в партере, во время антрактов гулял в фойе. Что интересно, он любил серьезную музыку, постоянно посещал симфонические и инструментальные концерты в Большом зале Консерватории, в зале Чайковского.