Ал Алтаев – Повести (страница 71)
С презрительной улыбкой крикнул граф по адресу Флориана Гейера:
— Вон свиной рыцарь!
— Он направился со своим отрядом к замку, — проговорил Дидрих фон Вейлер.
Теперь и граф Гельфенштейн вздрогнул, вспомнив о жене и сыне.
В то время как Гейер шел к замку, ополчение Яклейна Рорбаха атаковало Вейнсберг. Со стен на атакующих летел целый град камней; из отверстий бойниц их осыпали пулями и ядрами. Рорбаху показалось, что его войско дрогнуло.
— Мы погибнем, Кетерле, потому что бегство хуже смерти, а они готовы бежать…
— Ха-ха! Вы струсили, ребята? — крикнула грозно Кетерле. — Я заклинаю вас: ни одна неприятельская пуля не повредит вам! От нее падут только недостойные! Вперед! А ты, Яклейн, не должен бросать начатого дела.
В ответ на новый приступ был пущен сильный залп пуль и камней.
Тра-та-та, тра-та-ра-ра-та! — трещала дробь барабана.
— Смотрите, — крикнул трубач с городской стены, — на башне замка развеваются неприятельские знамена!
— Знамена Гейера… — пробормотал граф Людвиг. — Замок в его руках!
Бюргеры бросили охранять стены и бежали с бойниц; толпа женщин окружила графа Людвига и, рыдая, молила его сдаться. Яклейн Рорбах грозил предать город огню и мечу.
Наконец граф должен был вступить в переговоры с Рорбахом.
— Горожанам нечего бояться за свою жизнь, — отвечали крестьяне, — но рыцари все погибнут.
Священник просил пощадить графа Людвига. Ему отвечали со смехом;
— Не будет ему пощады, хотя бы он нас озолотил!
Все горожане, в том числе и граф, пытались бежать; женщины с воплями спешили отворить городские ворота. Бежать было поздно. Юродивый Мослинг давно уже разглядывал своими бесцветными, но зоркими глазами осаждавших, толпившихся у стены около госпиталя. Он кричал барабанщику:
— Ступай, братец, сюда потарахтеть на барабане! Я выкопал тебе норку!
Он работал ломом и отвалил еще несколько кирпичей от стены. Сквозь дыру устремились победители.
Уже со всех сторон в раскрытые ворота хлынули потоки крестьянского войска.
А в это время Черный полк Флориана Гейера уже находился в замке.
До последней минуты старая няня Марта не верила в возможность нападения на замок, и когда оглушительный стук ружейных прикладов раздался у самых входных дверей, она сказала графине Маргарите:
— И шумят же наши слуги, того и гляди, разбудят младенца. Не думают, что спит графское дитя!
Но не успела она еще кончить свою негодующую речь, как в детскую вошел Флориан Гейер. Старуха, сжимая кулаки, бросилась на него:
— С ума ты сошел, благородный рыцарь, связываться с крапивниками! Как смеешь ты приводить их сюда? Разве забыл, что графиня императорской крови?
Флориан приказал графине следовать за собой, и старуха, прижимая к груди плачущего мальчика, поплелась за госпожой.
Люди Гейера уже успели выпустить заключенных, которые сейчас же присоединились к крестьянскому войску.
Флориан приводил в порядок свой отряд, чтобы присоединиться к Ясному ополчению Рорбаха.
В Вейнсберге между тем шел народный суд. Горожане были арестованы, но многие рыцари, в том числе и граф Вейлер, уже были расстреляны. Гельфенштейна приговорили к самой жестокой казни: прогнать сквозь строй.
Графа Людвига вывели на луг, против нижних городских ворот. Около него стояла графиня с сыном на руках, несколько рыцарей, оруженосцев, конюхов и шут Кнопф. Рорбах прочел приговор. При фразе "прогнать сквозь строй" лицо графа покрылось мертвенной бледностью. Графиня Маргарита упала на колени перед Рорбахом и, протягивая к нему ребенка, простонала:
— Пощадите… ради ребенка! Только не этот позор…
Униженная мольба графини тронула многих из отряда Рорбаха, но Кетерле повелительно крикнула:
— Мщение за кровь семи тысяч наших братьев, погибших при Вурцахе!
Граф был третьим по счету из казненных. За ним упали и остальные, в числе их и забавник графский, ненавистный замковым слугам Кнопф-Пуговица.
Толпой овладела жажда мести, копившаяся столькими годами жестокости, унижения и рабства.
Графиня села на грязную повозку, а с нею рядом уселась и плачущая нянька. Старый слуга Эргард, верный слову, данному Гельфенштейну, не покидал графиню и шел за повозкой, понурив голову.
Когда кончились казни под стенами Вейнсберга, Яклейна Рорбаха окружили вернувшиеся из замка товарищи. Они ничего не знали о том, что здесь произошло.
Флориан Гейер, узнав о казнях, сказал резко:
— Я пришел, чтобы отвоевать вам человеческие права, а вы устроили расправу над врагами без суда. Напрасно было торопиться. Ваши мучители никуда бы не ушли от справедливой мести. А вы рубите направо и налево и позволяете безумцам жадно грабить из замка народное достояние, которое должно пойти на дело вашего освобождения, вы…
Ему не дали договорить. Из толпы раздались грозные голоса:
— Ты заступаешься за дворян!
— Ты хочешь сам стать на место тирана!
И вдруг прокатилось:
— Вон мы видим знамена Геца фон Берлихингена! Он наш, он крестьянский вождь, вождь и заступник! Он с нами будет пить и делить добычу!
— Нам не нужно тебя — у тебя слишком чистые, холеные руки!
Уже совсем близко были знамена Геца. Уже слышались крики его отряда, и грубый голос самого Геца донесся до Гейера:
— Славную чарку мы разопьем в гнезде Гельфенштейна! Разоряйте его, друзья!
— Ура! Да здравствует Гец фон Берлихинген!
— Прощайте, — спокойно сказал Флориан Гейер. — Я ухожу и буду искать со своим Черным полком иной правды среди таких же, как вы, которые не пойдут на поводу у рыцаря Железная Рука.
Когда Флориан ушел, в войске Яклейна Рорбаха начали говорить о скором присоединении Геца.
Яклейн Рорбах повел свои отряды на Гейльбронн. Скоро гейльброннские ворота открылись перед ними; крестьяне овладели городом и приняли гейльброннцев в братство.
Победители не трогали простых граждан; их гнев обрушился всецело только на духовенство и рыцарей. Женщины и дети сновали по улицам, таская вино, овес, полотно, серебро и домашнюю утварь. Рорбах устроил на дворе замка немецкого рыцарского ордена рынок, где продавал добытые в замке вещи. Горожане покупали священнические одежды и выкраивали из них платья.
В это время Лэелин в келье игуменьи Агаты со слезами каялась в своем страшном грехе — любви к врагу ее брата, благородного графа Гельфенштейна, "ничтожному виллану", которому она отдала свое сердце.
Был солнечный день в середине марта. Старый францисканский монастырь "Босоногих" в Мюльгаузене гудел, как улей. Жизнь в этом монастыре сильно изменилась с тех пор, как здесь хозяйничал Мюнцер со своими приверженцами.
Еще в декабре Пфейффер вернулся в Мюльгаузен благодаря хлопотам друзей; к весне приехал и Мюнцер. Сторонники Мюнцера изгнали из монастыря монахов, завладели запасами продовольствия, сукна и платья.
— Отныне у нас все общее, — сказал Мюнцер монастырской братии. — Хотите, оставайтесь здесь и работайте с нами сообща.
Одни остались, другие ушли.
В этот мартовский день в обители собралось большое общество. В громадном зале — форестериуме[90], где прежде монахи с трепетом дожидались строгого настоятеля, теперь слышались бодрые голоса мужчин и женщин. Свежий воздух волной врывался в открытые настежь окна; солнце яркими бликами ложилось на мрачный каменный пол и весело играло в цветных стеклах верхних окон.
На длинных монастырских столах лежали груды церковных облачений. Многие женщины кроили из холста и сукна одежду для народного ополчения. Между ними была и жена Мюнцера. Молодые люди сортировали кожу и мех для сапог и верхних кафтанов, а в раскрытую дверь виднелась монастырская кузница.
Весь черный от угля и гари, в кожаном фартуке, вышел из кузницы Мюнцер и, потирая руки, весело сказал:
— Мир вам, дорогие братья и сестры! Работа идет хорошо. Мы славно научили раздувать мехи бывших белоручек-монахов. Мы выковали много мечей, исправили немало ружей, а вон в другом горне остывает вылитая нами пушка. — Он звонко крикнул в дверь кузницы. — Эй, братья, тащите оружие в исповедальню!
И в маленькой, унылой исповедальне вскоре ярко заблестела сталь оружия.
— Оружие есть, друзья, — сказал Мюнцер работавшим в форестериуме. — Оно будет омыто теплой алой кровью — и не только кровью врагов, но и нашей.
Он протянул руку вперед, где на безоблачном небе сияло солнце.
— Солнце светит ярко, оно дает жизнь и счастье. Идите к нему! Вся Германия поднялась, — продолжал Мюнцер. — Наша рать прибывает с каждым днем. Злодеи струсили, как псы. Не склоняйтесь даже тогда, когда враги будут обращаться к вам с добрым словом, не верьте им! Возбуждайте села и города — мы не должны дольше спать! Бросайте в лицо угнетателям, если они будут входить с вами в сделки, что вы не хотите жить их милостями. Железо горячо — куйте! За дело! За дело! Хотел бы я так наставить всех братьев, чтобы их мужество было тверже всех замков безбожных злодеев в стране. Эта война — народная. Не за себя вы боретесь, а за поруганные права и счастье всех своих братьев. Мужайтесь — и смело вперед!