Aksinya ren – Завод пропавших душ (страница 9)

Он сидел на корточках, а его огромные, мозолистые пальцы разворачивали обёртку от чего-то непонятного в голубой этикетке "Милки Вэй". Он дожевал это что-то, и вдруг в его огромных, как кувалды, руках появилось вновь что-то маленькое и пушистое. В ногах у него крутились кошки. Разные – одна чёрная, тощая, с обломанным ухом, медленно тёрлась о его грязный сапог. Другая, рыжая, с клочковатой шерстью и одним глазом, жадно вылизывала что-то с его ладони. И третья, серая, с порванным хвостом, осторожно забиралась ему на колени. Громила с нежностью, которую Катя никогда не видела на его лице, поглаживал их, что-то тихо бормоча себе под нос. Он даже не смотрел на неё, полностью поглощённый этими созданиями.

Катя не могла поверить своим глазам. Громила. Нежный. Гладящий кошек. Она замерла, её маленькие пальцы сами потянулись к глазам, чтобы протереть их, убедиться, что это не сон. Но видение не исчезло.

Испугавшись чего-то неопознанного, того, что разрушало привычный ей мир, Катя попятилась. Она быстро вернулась к бандитам, стоявшим у выхода.

– Я… я обратно. Мне… мне плохо, – прошептала она, её голос дрожал.

– Разве такое бывает? Что-то такое прекрасное, вне этого страшного места. Я хочу туда, очень хочу! Навсегда! Я вырасту, Лёха вырастет, и мы уйдём отсюда!

Бандит пожал плечами, пропустил её обратно в душное помещение. Запах гнили и антисептика снова обволок её, но теперь он казался более привычным, менее пугающим.

Вечером, после очередного, теперь уже менее травматичного урока с Доктором, Катя снова получила разрешение подышать.

Доктор сам об этом заговорил, видя её усидчивость и прогресс.

– Ты хорошо поработала, дитя, – сказал он своим бесцветным голосом. – Свежий воздух полезен для концентрации.

Он придумал новый способ мотивировать её учиться. Награда. Это было новое, необычное ощущение. Она была рада выйти и с удовольствием не возвращаться.

– Я не могу думать, моя голова пуста, я чувствую себя так пусто, я ничего не хочу…

На улице уже сгустилась ночь, воздух был свеж и прохладен.

– Я хочу научиться зашивать не только тела… но и небо. Оно тоже всё в дырах, – пробормотала она, глядя на звёздное небо.

Едва ощутимый, лёгкий, будто шёпот, дождь начал капать на её лицо. Катя замерла. Это было странно. Мелкие, ледяные капельки ласково касались её кожи, стекали по ресницам, не причиняя боли. Это было так непохоже на жжение мази, на холодные прикосновения инструментов. Это было чисто. Она подняла голову, позволяя каплям падать на губы, пробуя их на вкус – пресная, холодная вода.

В руках Катя сжимала аккуратно завёрнутый в тряпицу кусочек свинины – её "плата" за выход. Теперь она знала, зачем ей эта свинина. С новой, неведомой решимостью, смешанной с любопытством, она вновь побежала за поворот. Первым делом она осмотрела место, где сидел Громила – убедиться, что этого "куска живого каменного мяса" там нет. Его и правда не было.

Но кошки сидели.

Чёрная всё так же тоща, но теперь она вылизывала свою лапу с изящным достоинством, её обломанное ухо дёргалось. Рыжая одноглазая сидела, задрав морду к небу, будто что-то вынюхивая в дождевом воздухе, а её клочковатая шерсть казалась ещё более жалкой. Серая, с порванным хвостом, спала, свернувшись клубком, её маленькое тело едва заметно подрагивало.

Катя, осторожно, словно боясь спугнуть чудо, приблизилась. Она опустила кусочек свинины на землю. Кошки, учуяв запах, сразу оживились. Они не испугались её. Наоборот, они подошли и начали тереться об её ноги, их жёсткая, но такая живая шерсть касалась её кожи.

Катя опустилась на корточки. В ней боролись два мира. С одной стороны – тошнотворный рефлекс, воспоминание об огромной, холодной туше свиньи, её запах, её внутренности, которые она трогала часами. А эти кошки… они были такими же живыми, как та туша была когда-то. Но она подавила тошноту, как учил Доктор, загнав её глубоко внутрь по привычке.

Она протянула руку. Сначала робко, потом смелее. Её пальцы коснулись мягкой, тёплой шерсти. Это была нежность. Это была мягкость. Это была теплота. То, чего Катя не испытывала никогда. Нежность объятий брата, ставшего таким холодным, была другой. А это… это было безоговорочное, чистое тепло. Кошки мурлыкали, их тела вибрировали от удовольствия, их маленькие головки тёрлись о её ладонь. Она гладила их, чувствуя их живые рёбра, их тёплый, мурчащий живот. Время остановилось.

Она сидела так, гладила кошек, пока грубый окрик бандита не вырвал её из этого маленького рая.

– Эй, недопроклятая! Пора!

Катя нехотя поднялась. Но на этот раз в ней не было страха или покорности. Она была воодушевлена.

– Пока, киски, – прошептала она, прощаясь.

Кошки, уже жадно поедающие свинину, лишь громко урчали ей вслед, их глаза блестели в темноте. Катя ушла, унося с собой непривычное, но драгоценное тепло в своей маленькой, измученной душе.

Катя стала выходить на улицу регулярно. Каждый вечер после уроков с Доктором она просила «подышать» и направлялась прямиком за поворот. Кошки стали её лучшей наградой, самым глубоким секретом, который она хранила глубоко в душе. Их мягкое мурлыканье, тёплая шерсть под пальцами – это было единственное настоящее тепло в её мире, единственное, что не пахло болью, кровью или антисептиками.

Однажды, привычно спускаясь за угол, Катя увидела на земле знакомый голубой фантик. Он лежал рядом с местом, где обычно сидел Громила. Любопытство пересилило осторожность. Она подняла его.

Внутри был небольшой, испачканный кусочек шоколада. Катя не знала, что это, но воспоминание о странной нежности Громилы с кошками заставило её попробовать. Она откусила.

Вкус был фантастическим. Нечто нежное, тающее, сладкое, как нектар, и одновременно такое насыщенное. Это было шоколадное блаженство, молочное и невесомое, словно облачко, которое растворялось на языке, оставляя после себя приятное послевкусие.

«Вот бы ещё», – подумала она, и это простое желание показалось ей самым невероятным и дерзким из всех. «Такое вкусное… Оно как сон».

Катя никогда ничего подобного не пробовала. В мире, где вся еда была грубой и однообразной, это был вкус из другой, волшебной реальности. Она съела всё до последней крошки, осторожно облизав пальцы. Фантик, истёртый и помятый, она бережно спрятала у себя в нагрудный карман. Этот карман, как и весь медицинский халат, был перешит ею самой – так филигранно, что казалось, будто его сшило профессиональное ателье. Каждый стежок лежал на своём месте, сделанный с ювелирной точностью, скрывая под собой старые швы и потёртости. Именно там, в тайном уголке, который она создала своими руками, Катя хранила фантик рядом с иглой и нитками. Это был её личный, единственный маленький секрет от всего мира.

Так Катя прожила до четырнадцати лет. Внешне она оставалась хрупкой девочкой, но внутри неё выковался стальной стержень. Старая, неподъёмная раньше, шина уже давно выброшена. А навыки хирурга были отточены до совершенства. Она работала с невероятной точностью, её пальцы двигались быстрее и увереннее, чем у многих взрослых врачей. Она могла зашить любую рану, остановить любое кровотечение, достать осколок, не оставив лишнего следа. Коллекция фантиков от «Милки Вэй» росла, аккуратно сложенная уже под матрасом в комнате. Она даже не задавалась вопросом, почему они там лежат – просто ела их, когда находила, как лучшую награду за свой тяжёлый труд.

Катя часто зашивала раны бандитам. Её голос, когда она обращалась к ним, был тихим и ровным, но при этом чувствовалась властность Доктора. Она говорила с ними нежно, но хладнокровно, как и сам Доктор: «Держитесь крепче, сейчас будет немного неприятно», «Не двигайтесь, иначе будет хуже». Она выработала стопроцентную сопротивляемость к виду и запаху крови людей; их раны были лишь механизмами, которые ей нужно было починить. Но воспоминание о той огромной, свежей свиной туше, с её запахом внутренностей и липкой кровью, всё ещё вызывало у неё глухое, тошнотворное чувство. Это было её единственное, не до конца покорённое отвращение, которое ей снилось в страшных снах.

Однажды ночью в операционную приволокли огромного, обмякшего бандита по прозвищу «Дьявол» – здоровяка, который славился своей неукротимой яростью и тем, что никого не слушал.

Он был ранен тяжело: глубокая, рваная рана на животе, кровь хлестала из неё фонтаном. «Дьявол» метался на столе, рычал, пытался оттолкнуть любого, кто к нему приближался. Его глаза горели безумием, а изо рта вылетали отборные ругательства. Никто не мог его усмирить.

В этот момент в помещение вошла Катя. Юная девочка, но в её движениях уже не было детской неуклюжести.

Лёха тащил «Дьявола» вместе с Доктором. Он видел травму, требующую немедленного вмешательства.

Катя подошла к столу, её лицо было абсолютно спокойным, её зелёные глаза, острые как у кошки, бесстрастно скользнули по ране.

Доктор стоял в углу, не вмешиваясь; его внимание было приковано к ней. Он не уходил, даже несмотря на то, что был перепачкан в крови. Он смотрел на неё как заворожённый.

– Лёха, держи крепко его ноги, – сказала Катя брату, который стоял рядом. Её голос был ровным, без единой дрожи.

Она встала прямо перед «Дьяволом». Тот, увидев перед собой маленькую девочку, попытался плюнуть в неё, издавая гортанные звуки.