Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 61)

В целом, я спал в Мессине прекрасно, несмотря на то, что часто приходилось менять место ночлега. Наиболее надежным пристанищем были, конечно, погреба, но в них человека преследовал жуткий страх оказаться похороненным заживо, подобно крысе, если вдруг обрушатся стены. Лучше всего было бы ночевать под деревом в апельсиновой роще, но после двухдневного проливного дождя ночи стали слишком холодными, чтобы человек, весь багаж которого находился в дорожном мешке за спиной, мог позволить себе роскошь ночевать на свежем воздухе. Лишившись любимого шотландского плаща, я старался утешиться мыслью, что он прикрывает теперь одежду еще более ветхую, чем моя. Впрочем, я бы ни за что не сменял мое платье на лучшее, даже если бы мог. Лишь очень отважный человек был бы способен чувствовать себя спокойно, расхаживая в приличном костюме среди людей, спасшихся в одной ночной рубашке, обезумевших от холода, голода и отчаяния, – да ему и недолго пришлось бы щеголять в нем.

Нечего удивляться, что до прихода войск и введения военного положения грабеж живых и мертвых, избиения и даже убийства были обычным делом. Да и в какой стране не произошло бы того же при подобных неописуемых обстоятельствах? Положение осложнилось еще и тем, что, по иронии судьбы, из восьмисот карабинеров в Колледжио Милитаре в живых осталось лишь четырнадцать, в то время как первый подземный удар открыл путь к свободе четыремстам профессиональным убийцам и ворам, которые отбывали пожизненный срок заключения в тюрьме Каппучини. Само собой разумеется, что, раздобыв новую одежду из магазинов и револьверы из лавок оружейников, эти негодяи зажили припеваючи на развалинах богатого города. Они даже взломали сейф Неаполитанского банка, убив двух ночных сторожей. Однако ужас перед землетрясением оказался так велик, что многие из этих бандитов предпочитали добровольно явиться на тюремный понтон, лишь бы не оставаться в обреченном городе, какую бы заманчивую добычу он им ни обещал.

Что до меня, то никто не причинил мне ни малейшего вреда – напротив, все были трогательно добры и приветливы со мной, как и друг с другом. Те, кому удавалось раздобыть еду или одежду, всегда охотно делились с теми, у кого ничего не было. Какой-то незнакомец, по-видимому, вор, даже преподнес мне прекрасный дамский стеганый халат – редко я получал столь приятные подарки.

Как-то вечером, проходя мимо развалин какого-то палаццо, я увидел, как хорошо одетый человек бросает куски хлеба и морковь двум лошадям и маленькому ослику, которые были погребены в подземной конюшне. Сквозь узкую щель в стене я с трудом разглядел несчастных животных. Незнакомец сказал, что два раза в день приносит сюда все съедобное, что удается раздобыть: вид умирающих от голода и жажды животных причиняет ему невыносимые страдания, и он готов был бы разом прекратить их муки, застрелив из револьвера, но у него не хватает для этого духа – он не может убить даже перепелку.

Я с удивлением посмотрел на его красивое, умное и очень симпатичное лицо и спросил, сицилианец ли он. Нет, ответил он, но он прожил в Сицилии несколько лет. Полил сильный дождь, и мы ушли. Он спросил, где я живу, и, услышав, что дома у меня, собственно говоря, нет, поглядел на мою промокшую одежду и предложил переночевать у него – он с двумя товарищами живет совсем недалеко. Мы ощупью пробрались между обломками обрушившихся стен и кучами разбитой мебели, спустились по какой-то лестнице и очутились в большой подземной кухне, слабо освещенной лампадой, которая висела на стене под цветной литографией Мадонны. На полу лежало три матраца, и синьор Амедео сказал, что я могу спокойно спать на его постели – он и его друзья намерены всю ночь искать под развалинами остатки своего имущества. Меня угостили прекрасным ужином – и это была вторая приличная еда со времени моего приезда в Мессину. А в первый раз я как следует наелся дня за два до этого, когда в саду американского консульства случайно наткнулся на веселый пикник, организованный моим старым приятелем Уинтропом Ченлером, прибывшим утром на своей яхте с продовольствием для голодающего города.

На матраце синьора Амедео я прекрасно выспался и проснулся лишь утром, когда хозяин и его приятели благополучно вернулись из опасной экспедиции – а она действительно была опасной, так как войска получили приказ стрелять без предупреждения в тех, кто будет пытаться унести что-либо из-под развалин даже собственного дома. Они бросили узлы под стол, сами кинулись на матрацы и уже крепко спали, когда я уходил. Хотя любезный хозяин вернулся смертельно усталым, он не забыл сказать, что я могу жить здесь сколько захочу, а мне, разумеется, только того и надо было.

На следующий вечер я снова ужинал с синьором Амедео, а его товарищи уже крепко спали на своих матрацах – все трое собирались после полуночи снова выйти на работу. Такого приветливого человека, как мой хозяин, я никогда еще не встречал. Услышав, что я без денег, он тотчас же предложил мне пятьсот лир, которые, к моему сожалению, я до сих пор не отдал. Я не мог не выразить удивления по поводу охоты, с которой он готов ссужать деньги совершенно незнакомому человеку. Он с улыбкой ответил, что я не сидел бы тут, если бы он мне не доверял.

На следующий день, когда я искал труп шведского консула под развалинами отеля «Тринакрия», передо мной появился солдат и взял ружье наизготовку. Я был арестован и отведен на ближайший караульный пост. Дежурный офицер не без некоторого труда разобрался в моей малоизвестной национальности, затем внимательно изучил пропуск, подписанный префектом, и наконец освободил меня, ибо единственной найденной у меня добычей был обгоревший журнал шведского консульства. Но я ушел, испытывая некоторую тревогу, так как заметил недоуменный взгляд офицера, когда не сумел назвать свой адрес – я не знал даже названия улицы, на которой жил мой любезный хозяин.

Тем временем наступили сумерки, и я побежал со всей мочи, так как мне почудилось, что за спиной раздаются тихие шаги, словно кто-то меня выслеживает. Однако я добрался до своего ночного приюта без всяких приключений. Синьор Амедео и его товарищи уже спали. Я, как всегда, был отчаянно голоден, тут же принялся за ужин, который оставил мне заботливый хозяин, и решил не ложиться до их ухода и предложить синьору Амедео помочь в его розысках.

Не успел я подумать, что должен отблагодарить его за гостеприимство хотя бы таким образом, как снаружи раздался пронзительный свист и тяжелые шаги. Кто-то спускался по лестнице. В одно мгновение трое спящих вскочили с матрацев. Раздался выстрел, и по ступенькам к моим ногам скатился карабинер. Я быстро наклонился, чтобы посмотреть, жив он или мертв, и вдруг увидел, что синьор Амедео целится в меня из револьвера. В тот же миг в комнату хлынули солдаты, раздался еще один выстрел, и после отчаянной борьбы все трое были схвачены.

Когда моего хозяина вели мимо меня в наручниках, связанного крепкой веревкой, он повернул голову и бросил на меня взгляд, исполненный такой ненависти и такого презрения, что у меня кровь застыла в жилах. Полчаса спустя меня снова отвели на тот же пост, где и заперли на ночь.

Утром меня допрашивал тот же офицер, уму и благожелательности которого я, вероятно, обязан жизнью. От него я узнал, что мой хозяин и его товарищи были сбежавшими из тюрьмы преступниками, присужденными к пожизненному заключению, и все они были «в высшей степени опасны». Амедео оказался знаменитым разбойником, который в течение многих лет держал в страхе окрестности Джирдженти и имел на своем счету восемь убийств. Это он со своими подручными ограбил накануне Неаполитанский банк и убил двух сторожей, пока я мирно спал на его матраце. Все трое были на рассвете расстреляны. Они потребовали священника, исповедались в грехах и смело встретили смерть.

Офицер поблагодарил меня за важную роль, которую я сыграл в их поимке. Я посмотрел ему в глаза и сказал, что отнюдь этим не горжусь, ибо давно уже понял, что не гожусь в прокуроры, а тем более – в палачи. Меня это не касалось, его – касалось, а может быть, и нет. Бог знает, как наказать, если хочет наказать, и знает, как взять жизнь и как ее даровать.

К сожалению, мое приключение дошло до ушей корреспондентов, которые дежурили у границ запретной зоны – в город их не пускали, и правильно делали. Все они жаждали сенсационных новостей – и чем неправдоподобнее, тем лучше, а моя история, разумеется, могла показаться весьма неправдоподобной тем, кто не был в Мессине в первую неделю после землетрясения. Но мне повезло: фамилию мою записали неправильно и это спасло меня от широкой известности. Тем не менее я узнал от компетентных лиц, что это не спасет меня от длинных рук мафии, и на следующий день отплыл на лодке береговой охраны в Реджо.

Реджо, где при первом же подземном толчке погибло двадцать тысяч человек, был столь же неописуем, как и незабываем. Еще ужаснее был вид маленьких, разбросанных среди апельсиновых рощ прибрежных селений – Сцилла, Каннителло, вилла Сан-Джованни, Галлико, Арки, Сан-Грегорио – эта прекраснейшая область Италии превратилась теперь в огромное кладбище, где среди развалин лежало более тридцати тысяч мертвецов и много тысяч раненых: две ночи они безо всякой помощи оставались под проливным дождем, который затем сменился ледяным ветром с гор, а рядом по улицам, обезумев, бегали тысячи полуголых людей и вопили от голода.