Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 52)

Мой старый друг, художник из Школы изящных искусств, живший в то время в Риме, ввел меня во французскую колонию. Мой старинный приятель граф Джузеппе Примоли пел мне дифирамбы в римском обществе, а отголоски моих успехов на авеню Вилье доделали остальное, и моя приемная наполнилась пациентами. Профессор Уэйр Митчелл, крупнейший американский невропатолог, с которым я свел знакомство в парижские дни, продолжал посылать ко мне избыток своих переутомленных миллионеров и их слабонервных жен. Их пылкие дочки, вложившие капитал тщеславия в первого подвернувшегося римского князя, также начали приглашать меня в свои мрачные палаццо, чтобы советоваться о разных недугах, которые были лишь симптомами разочарования. Остальные американцы, как овцы, следовали их примеру.

Вскоре двенадцать американских врачей постигла участь их английских коллег. Сотни натурщиц, располагавшихся в живописных горских костюмах на ступенях лестницы Тринита-деи-Монти под моими окнами, также принадлежали к числу моих пациентов; когда я проезжал по площади Испании, продавщицы цветов бросали в мою коляску букетики фиалок – знак благодарности за лекарство от кашля для их бесчисленных ребятишек. Моя амбулатория в Трастевере сделала мое имя известным во всех бедных кварталах Рима.

С раннего утра до позднего вечера я был на ногах и спал как убитый с вечера до утра, если только меня не вызывали к больному ночью, что случалось довольно часто, но меня это не расстраивало – тогда я не знал, что такое усталость. Для экономии времени, а также потому, что люблю лошадей, я вскоре стал разъезжать по Риму в элегантной коляске с красными колесами, запряженной парой великолепных венгерских лошадей, а мой лапландский пес Таппио восседал рядом со мной. Теперь я понимаю, что это было излишне броско и могло показаться дурного вкуса рекламой, хотя в ту пору я уже в ней не нуждался. Но как бы то ни было, моим сорока четырем коллегам эта модная коляска доставляла немало неприятных минут. Кое-кто из них все еще ездил в колымагах времен Пия IX, таких мрачных, что казалось, будто почтенный доктор имеет обыкновение одалживать экипаж под катафалк для скончавшегося пациента. Другие ходили пешком в длинных сюртуках и высоких надвинутых на лоб цилиндрах, словно размышляя, кого бы еще набальзамировать. Они все бросали на меня яростные взгляды, когда я проезжал мимо, – они знали меня в лицо. Но вскоре им волей или неволей пришлось познакомиться со мной лично, так как меня начали приглашать на консилиумы к их умирающим пациентам. Я старался, как мог, соблюдать профессиональную этику, уверяя больных, что им поистине посчастливилось попасть в столь хорошие руки, – но это не всегда бывало легко.

Мы представляли собой печальное сборище потерпевших кораблекрушение из самых разных стран – нас прибило к берегу в Риме, и там мы искали применения своим скудным знаниям. Раз уж мы где-то должны были жить, то Рим подходил для этой цели не хуже любого другого места – при условии, конечно, что мы не станем мешать жить нашим пациентам.

Вскоре уже ни один иностранец не мог умереть в Риме без того, чтобы при этом не присутствовал я. Для умирающих иностранцев я стал тем, чем для умирающих римлян был прославленный профессор Бачелли – последней и, увы, так редко сбывающейся надеждой! Еще один человек неизменно появлялся у ложа смерти – синьор Корначча, гробовщик иностранной колонии и директор протестантского кладбища у ворот Сан-Паоло. Казалось, за ним никогда не посылали, но он всегда являлся в нужную минуту – его большой крючковатый нос, похожий на клюв коршуна, словно чуял смерть издалека. В корректнейшем сюртуке и цилиндре, точно любой из моих коллег, он дожидался в передней своего часа. Ко мне он, по-видимому, проникся особым расположением, и при встрече на улице всегда приветствовал весьма почтительно, приподнимая цилиндр. Он неизменно выражал искреннее сожаление, когда я весной первым покидал Рим, а осенью встречал меня с распростертыми объятиями и дружеским «Bon tornato, Signer Dottore» – «С благополучным возвращением, господин доктор!».

Правда, между нами произошло небольшое недоразумение, когда на Рождество он прислал мне двенадцать бутылок вина в надежде на плодотворное сотрудничество в будущем сезоне. Он был очень обижен, когда я отказался принять подарок, и сказал, что никто из моих коллег никогда еще не отклонял этого маленького знака приязни. Подобное же недоразумение охладило на некоторое время сердечные отношения между мной и двумя иностранными аптекарями.

Я был очень удивлен, когда в один прекрасный день меня посетил старый доктор Пилкингтон, имевший особые причины меня ненавидеть. Он сказал, что он и его коллеги тщетно ждали, чтобы я, согласно неписаному этикету, первый нанес им визит. Но раз гора не пошла к Магомету, то Магомет пришел к горе. С Магометом у него не было никакого сходства, если не считать пышной белой бороды, он больше смахивал на лжепророка, чем на настоящего. Он объяснил, что явился ко мне как старейший иностранный врач в Риме, чтобы предложить стать членом недавно основанного ими Общества взаимной поддержки, которое должно положить конец их давней войне между собой.

В Общество вступили все его коллеги, кроме доктора Кэмпбелла, старого негодяя, с которым никто из них не разговаривает. Щекотливый вопрос о гонорарах разрешен к всеобщему удовлетворению: установлен минимум в двадцать франков, а максимум каждый может устанавливать для себя сам в зависимости от обстоятельств. Ни одно бальзамирование – будь то мужчина, женщина или ребенок – не должно производиться дешевле, чем за пять тысяч франков.

Ему неприятно это мне говорить, но в Общество уже поступали жалобы, что я представляю счета очень неаккуратно, а иногда вовсе не представляю. Не далее как вчера синьор Корначча, гробовщик, со слезами на глазах сообщил ему, что я бальзамировал жену шведского священника всего за сто лир! Весьма плачевный пример пренебрежения к интересам коллег. Он убежден, что я пойму, какие выгоды принесет мне вступление в Общество взаимной поддержки, и выражает надежду, что завтра же сможет приветствовать меня на собрании Общества.

Я ответил, что, к сожалению, не вижу, какие выгоды вступление в их Общество может принести как мне, так и им, к тому же я готов обсуждать установление максимального гонорара, но не минимального. Вливание же сулемы, которое они называют бальзамированием, обходится в пятьдесят лир. Если прибавить к этому пятьдесят лир за потраченное время, то сто лир, которые я взял за бальзамирование жены священника, – вполне справедливая цена. Я собираюсь зарабатывать на живых, а не на мертвых. Я врач, а не гиена.

При слове «гиена» он поднялся со стула и попросил меня не трудиться когда-либо приглашать его на консилиум – у него не будет времени. Я сказал, что это удар для меня и моих пациентов, но мы как-нибудь постараемся обойтись без него.

Впрочем, я сожалел о своей резкости и сказал ему об этом при следующей встрече – на этот раз в его собственном доме на виа делле Куатро-Фонтане. С бедным доктором на следующий же день после нашего разговора случился легкий удар, и он послал за мной. Он сообщил, что Общество взаимной поддержки распалось, все они опять между собой перессорились, и он предпочтет лечиться у меня, а не у бывших товарищей – так надежнее. К счастью, оснований для тревоги не было – наоборот, мне даже показалось, что теперь вид у него стал несколько бодрее. Я постарался его успокоить, сказал, что ничего опасного нет и, вероятно, такие легкие удары случались у него и раньше. Вскоре он снова был на ногах и все еще продолжал свою деятельность, когда я уехал из Рима навсегда…

Затем я познакомился с его смертельным врагом – доктором Кэмпбеллом, которого он назвал «старым негодяем». Если судить по первому впечатлению, на сей раз он поставил правильный диагноз. У этого старика был на редкость свирепый вид – налитые кровью страшные глаза, злобный рот, багровое лицо пьяницы, к тому же заросшее волосами, как у обезьяны, и длинная нечесаная борода. Говорили, что ему за восемьдесят, но давно удалившийся от дел старый английский аптекарь рассказывал мне, что тридцать лет назад, когда Кэмпбелл только приехал в Рим, он выглядел точно так же. Никто не знал, откуда он взялся, но ходили слухи, будто он был хирургом в армии южан во время американской Гражданской войны. Действительно, его специальностью были операции, другого хирурга среди иностранных врачей в Риме не было.

Он не разговаривал ни с кем из других врачей. Однажды я застал его возле моей коляски – он гладил Таппио.

– Завидую, что у вас такая собака, – буркнул он грубо. – А обезьян вы любите?

Я ответил, что очень люблю обезьян.

Тут он объявил, что я – именно тот, кто ему нужен, и попросил меня немедленно отправиться к нему и осмотреть обезьяну, которая опрокинула кипящий чайник и опасно обварилась. Мы поднялись в его квартиру на верхнем этаже углового дома на пьяцца Миньянелли. Он попросил подождать в гостиной и вскоре появился с обезьяной на руках – громадным павианом, забинтованным с головы до ног.

– Боюсь, его дела совсем плохи! – сказал старый доктор уже другим голосом, нежно поглаживая исхудалое лицо животного. – Не знаю, что я буду делать, если он умрет, – это мой единственный друг. Когда он был совсем маленьким, я выкормил его из рожка, потому что его мамочка умерла при родах. Она была ростом с гориллу и настоящая душка, разумнее многих людей. Я спокойно режу своих ближних, мне это даже нравится, но у меня не хватает духа перевязывать его бедное ошпаренное тело – он так страдает, когда я пытаюсь дезинфицировать его раны, что у меня нет больше сил его мучить. Я вижу, что вы любите животных, может быть, вы возьметесь его лечить?