Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 48)

– Ты ведь только что сказал, что сидишь без гроша! – воскликнул Норстрем, с удивлением глядя на шампанское.

– Вздор! – засмеялся я. – Мне в голову пришла блестящая мысль, стоящая дороже, чем сто бутылок шампанского. Выпей еще бокал, пока я все обдумаю.

Норстрем часто повторял, что у меня в голове поочередно работают два мозга: хорошо развитый мозг дурака и неразвитый мозг гения. Он растерянно уставился на меня, когда я сказал, что приду к нему на следующий день между двумя и тремя часами и все объясню. Он сказал, что лучшего времени для спокойного разговора с глазу на глаз не найти: я могу быть уверен, что никого у него не встречу.

Мы вышли из кафе «Режанс» под руку. Норстрем раздумывал над тем, в каком именно моем мозгу возникла блестящая идея, а я пришел в прекрасное расположение духа и почти забыл, что утром был изгнан из Сальпетриер.

Ровно в два часа на следующий день я вошел в роскошную приемную прославленного профессора Гено де Мюсси на улице Цирка. Он был лейб-медиком королевского дома Орлеанов, делил с ними изгнание, а теперь занимал видное место среди медицинских светил Парижа. Профессор, который всегда был ко мне очень добр, спросил, чем может быть полезен. Я ответил, что неделю назад он любезно представил меня герцогу Омальскому, когда тот с трудом выходил из приемной, опираясь на руку лакея и палку. Тогда профессор объяснил, что у герцога ишиас, колени совсем отказываются служить ему, он почти не может ходить и никто из лучших хирургов Парижа не сумел ему помочь.

Сегодня же я взял на себя смелость явиться к нему, объяснил я далее профессору, так как пришел к выводу, что герцогу может помочь массаж. Сейчас в Париже находится мой земляк, авторитетный специалист по ишиасу и массажу, и мне кажется, его следовало бы пригласить к герцогу. Гено де Мюсси, который, как и большинство французских врачей, почти ничего не знал о массаже, тотчас же согласился.

Герцог на следующий день намеревался уехать в свой замок Шантильи, и мы решили, что я тотчас же отправлюсь в его особняк в Сен-Жерменском предместье вместе со своим знаменитым соотечественником.

Когда мы с Норстремом приехали днем к герцогу, нас там встретил профессор. Я строго-настрого приказал Норстрему держаться как подобает величайшему знатоку ишиасов, но больше помалкивать. Беглый осмотр убедил нас, что массаж и пассивные упражнения, несомненно, могут принести больному значительную пользу. На следующий день герцог отбыл в Шантильи в сопровождении Норстрема.

Через две недели я прочитал в «Фигаро», что для лечения герцога Омальского в Шантильи был вызван всемирно известный шведский специалист доктор Норстрем. Его высочество видели в парке, где он прогуливался без поддержки – поистине поразительное исцеление. Доктор Норстрем лечит также герцога Монпансье, который много лет страдает подагрой, но теперь уже испытывает значительное облегчение. Затем настала очередь принцессы Матильды, за ней последовали дон Педро Бразильский, двое русских великих князей, австрийская эрцгерцогиня и испанская инфанта Евлалия.

Норстрем после возвращения из Шантильи слепо мне повиновался, и я запретил ему до поры до времени лечить кого-нибудь, кроме высочайших особ. Я заверил его, что это здравая тактика, опирающаяся на психологические факторы.

Два месяца спустя Норстрем вновь водворился в свою элегантную квартиру на бульваре Осман. В его приемной теснились пациенты из всех стран, а больше всего американцы.

Осенью в Париже вышло «Руководство по шведскому массажу» доктора Густава Норстрема, которое мы в лихорадочной спешке составили по нескольким шведским источникам. Одновременно книга вышла в Нью-Йорке. Поздней осенью Норстрема пригласили в Ньюпорт, лечить старика Вандербильта – гонорар должен был назначить он сам. К огорчению Норстрема, я запретил ему ехать. Месяц спустя старый миллиардер отплыл в Европу, чтобы занять место среди других пациентов – живая реклама, написанная гигантскими буквами и видимая всей Америке.

Теперь Норстрем с утра до вечера разминал пациентов громадными ручищами, бугры на его ладонях мало-помалу достигли размера небольших дынь. Вскоре ему даже пришлось пожертвовать субботними вечерами в Скандинавском клубе, где он прежде, обливаясь потом ради своей печени, галопировал по залу, приглашая всех дам по очереди. Он утверждал, что для печени нет ничего полезнее танцев и хорошей испарины.

Успехи Норстрема меня так радовали, что я на некоторое время почти забыл о своем позорном изгнании. Увы! Оно скоро вновь предстало передо мной – сначала овладев снами, а затем заняв все мысли и наяву. Часто, когда я, стараясь уснуть, лежал с закрытыми глазами, передо мной вновь развертывалась недостойная заключительная сцена трагедии и на будущее опускался занавес. В темноте вновь сверкали страшные глаза Шарко, я вновь выходил из Сальпетриер под эскортом двух ассистентов, точно преступник между двух полицейских. Я понимал свою глупость, понимал, что диагноз Норстрема – «безрассудное донкихотство и безмерная самоуверенность» – был справедлив. Снова Дон Кихот!

Вскоре я уже совсем не мог спать – бессонница приняла такой острый характер, что я чуть не сошел с ума. Бессонница не убивает человека, если он сам не убьет себя, хотя она часто бывает причиной самоубийств. Но, во всяком случае, она убивает радость жизни, подтачивает силы, как вампир высасывает кровь из сердца и мозга. По ночам она вынуждает человека помнить то, о чем он стремится забыть во время благодатного сна, а днем заставляет забыть то, что он хочет помнить. Сначала гибнет память, потом волны смывают дружбу, любовь, чувство долга и даже сострадание. Только отчаяние цепляется за обреченный корабль, чтобы затем разбить его о скалы. Вольтер был прав, поставив сон рядом с надеждой.

Я не сошел с ума и не покончил с собой, я продолжал кое-как работать – небрежно, не заботясь о том, что будет со мной и с моими пациентами. Берегитесь врача, страдающего бессонницей! Пациенты начали жаловаться, что я обращаюсь с ними грубо и нетерпеливо. Кто-то ушел, но многие сохранили мне верность – не на пользу себе! Только когда они оказывались близки к смерти, я выходил из оцепенения – меня все еще интересовала Смерть, хотя Жизнь уже не возбуждала ни малейшего интереса. Я наблюдал за мрачным приближением Смерти с тем же жгучим любопытством, с каким следил за ней студентом в палате святой Клары в безрассудной надежде вырвать у нее ее страшную тайну. Я все еще мог просидеть целую ночь у постели умирающего пациента, хотя вовсе не был к нему внимателен, когда была надежда его спасти.

Меня хвалили за то, что я всю ночь сижу с умирающим, когда остальные врачи уходят. Но какая была для меня разница – сидеть на стуле у чьей-то кровати или лежать без сна в собственной постели? К счастью, все возрастающее недоверие к снотворным спасло меня от полной гибели – сам я почти никогда не принимал те средства, которые весь день напролет прописывал пациентам. Моим врачом была Розали. Я послушно пил снадобья, которые она варила на французский манер из всевозможных чудодейственных трав. Мое состояние очень тревожило Розали. Выяснилось, что она нередко без спроса отказывала пациентам, когда у меня, по ее мнению, был слишком утомленный вид. Я попытался рассердиться, но у меня не осталось сил, чтобы выбранить ее.

Был обеспокоен и Норстрем. Наше взаимное положение изменилось: он подымался по скользкой лестнице успеха, я по ней спускался. От этого его доброта только возросла, и я часто поражался тому, каким терпеливым он был со мной. Он постоянно приходил на авеню Вилье разделить мой одинокий ужин. Последнее время я не ужинал вне дома, никого не приглашал к себе и не бывал в обществе, хотя прежде все это мне правилось. Теперь же такие развлечения казались пустой тратой времени. Я хотел, чтобы меня оставили в покое, я хотел только одного – спать.

Норстрем настойчиво советовал уехать месяца на два на Капри и отдохнуть там хорошенько – тогда я, несомненно, вернусь в Париж совсем здоровым. Я говорил, что, уехав, уже никогда не вернусь в Париж, так как мне опротивела искусственная жизнь больших городов. Я больше не хочу бессмысленно томиться в этой атмосфере болезненности и гниения. Я хочу уехать отсюда навсегда. Я не желаю быть модным врачом. Чем больше у меня пациентов, тем тяжелее давят на меня мои цепи. Я могу найти жизни другое применение, вместо того чтобы тратить ее на богатых американцев и пустых нервных дамочек. И нечего твердить, что я гублю свою «блистательную карьеру». Он прекрасно знает, что во мне нет того, без чего человек не может стать по-настоящему хорошим врачом. Ему к тому же известно, что я не умею ни зарабатывать, ни копить деньги. Кроме того, я вовсе не стремлюсь к деньгам, я не знаю, что с ними делать, я их боюсь, я их ненавижу!

Я хочу вести простую жизнь среди простых неиспорченных людей. Если они не умеют ни читать, ни писать – тем лучше. Мне ничего не нужно, кроме беленой комнаты, жесткой кровати, дощатого стола, двух-трех стульев и рояля. За окном пусть щебечут птицы, а вдали шумит море. То, что я действительно люблю, стоит очень дешево. Я буду счастлив в самой скромной обстановке, если только у меня перед глазами не будет ничего безобразного.