Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 29)
– Нет, она не умерла, но ей очень плохо. Монахиня, которая дежурит ночью, переутомлена, и я обещал, что привезу на ночь свою сиделку. Смойте с лица эту отвратительную краску, пригладьте волосы помадой, вазелином или чем хотите и наденьте вместо гнусного муслина форму больничной сиделки – она в этом пакете. Я взял ее у одной из моих сиделок, которая примерно одного с вами роста. Через полчаса я за вами заеду.
Она, онемев, смотрела мне вслед, пока я спускался по лестнице.
– Вы уже уходите? – спросила с удивлением хозяйка заведения. Я сказал, что хочу увезти мадемуазель Флопетт на всю ночь и иду за извозчиком.
Когда я вернулся через полчаса, Флопетт вышла ко мне в длинном плаще сиделки, ее провожали девицы в муслиновых туниках.
– Ну и повезло же тебе, милочка! – смеялись они. – Едешь на маскарад в последний день карнавала. И вид у тебя очень элегантный, совсем как у порядочной. Жалко, что твой друг не пригласил нас всех!
– Веселитесь, дети мои, – улыбнулась хозяйка, провожая Флопетт до экипажа. – Попрошу вас пятьдесят франков вперед!
Сиделка была уже не нужна. Девочка умирала. Она была без сознания, и жизнь в ней еле теплилась. Мать всю ночь провела у кровати дочери и сквозь слезы смотрела на умирающую.
– Поцелуйте ее, – сказал я, когда началась агония. – Теперь можно, она без сознания.
Флопетт склонилась над девочкой, но тут же отпрянула.
– Я не должна ее целовать, – сказала она, зарыдав. – Вы ведь знаете, что я насквозь гнилая!
Когда я снова увидел Флопетт, она была мертвецки пьяна. Через неделю она бросилась в Сену. Ее вытащили, и я попробовал устроить ее в больницу Сен-Лазар, но там не было свободных коек. Через месяц она выпила пузырек опиума и уже умирала, когда я пришел. Не могу себе простить, что выкачал яд из ее желудка. В руке она сжимала детский башмачок, в котором лежала прядь волос. Теперь она пьет абсент – тоже надежный яд, хотя и не столь быстро убивающий! И теперь ее ждет какая-нибудь канава, где утонуть легче, чем в Сене.
Мы подошли к дому Норстрема на улице Пигаль.
– Спокойной ночи, – сказал мой друг. – Спасибо за приятный вечер!
– И тебе тоже, – сказал я.
Глава 10. Лейхенбеглейтер[2]
Пожалуй, чем меньше я расскажу о поездке в Швецию, которую совершил в то лето, тем будет лучше. Норстрем, снисходительный летописец приключений моей молодости, сказал, что ничего хуже он от меня не слышал. Но теперь эта история никому, кроме меня самого, не повредит, и потому я могу спокойно изложить ее.
Профессор Бруцелиус, самый знаменитый врач Швеции в те дни, попросил меня поехать в Сан-Ремо, чтобы привезти на родину одного из его пациентов – молодого человека в последней стадии чахотки, который провел там зиму. За последнее время у него несколько раз шла горлом кровь. Состояние больного было настолько тяжелым, что я согласился его сопровождать лишь при условии, что с нами поедет кто-нибудь из родственников или, по крайней мере, надежная шведская сиделка, – приходилось считаться с тем, что он мог умереть в пути. Четыре дня спустя в Сан-Ремо приехала его мать.
Мы предполагали сделать остановки в Базеле и Гейдельберге, а в Любеке сесть на шведский пароход в Стокгольм. В Базель мы приехали вечером, после очень тяжелого дня. Ночью у матери сделался сердечный припадок, чуть было не оказавшийся роковым. Утром приглашенный мною специалист согласился со мной: отправиться дальше она сможет не раньше, чем через две недели. Я оказался перед альтернативой – оставить юношу умирать в Базеле или продолжать поездку с ним вдвоем. Как все умирающие, он стремился вернуться на родину. Правильно или нет, но я решил ехать.
На другой день после нашего приезда в Гейдельберг у него началось сильное легочное кровотечение, и о том, чтобы ехать дальше, уже не могло быть никакой речи. Ему я сказал, что мы проведем тут несколько дней, пока к нам не присоединится его мать. Он же не хотел задерживаться даже на одни сутки. Вечером он усердно изучал расписание поездов. Когда я заглянул к нему в номер после полуночи, он мирно спал. Утром я нашел его в постели мертвым – причиной смерти, без сомнения, было внутреннее кровотечение.
Я телеграфировал своему коллеге в Базель, прося сообщить о смерти юноши его матери и получить ее распоряжения. Профессор ответил, что состояние его пациентки настолько серьезно, что он не решается передать ей печальное известие. Я не сомневался, что она пожелала бы похоронить сына в Швеции, и обратился за советом к гробовщику. От него я узнал, что труп полагается бальзамировать – стоило это две тысячи марок. Я знал, что семья не богата, и решил бальзамировать сам. Времени терять было нельзя – был конец июля и стояла сильная жара. С помощью служителя анатомического театра я в ту же ночь произвел полное бальзамирование, что обошлось в двести марок. Это был мой первый опыт и, должен признаться, отнюдь не удачный. Свинцовый гроб был запаян в моем присутствии. Внешний дубовый гроб, согласно железнодорожным правилам, был заколочен в обыкновенный ящик. Обо всем дальнейшем должен был позаботиться гробовщик – отправить гроб поездом в Любек, а оттуда пароходом в Стокгольм. Суммы, которую я получил от матери на дорогу, едва хватило, чтобы заплатить по счету в гостинице. Как я ни спорил, мне пришлось уплатить бешеные деньги за постельные принадлежности и ковер в номере, где умер юноша. Оставшихся денег мне едва хватило бы на билет до Парижа.
Со времени приезда в Гейдельберг я не выходил из гостиницы и не видел ничего, кроме сада под ее окнами. Потому решил посмотреть хотя бы знаменитые руины замка, прежде чем покинуть Гейдельберг – как я надеялся – навсегда. Пока я стоял у парапета и глядел на долину Неккара у моих ног, ко мне подбежал щенок таксы, быстро семеня кривыми лапками, и тотчас облизал мне все лицо. Проницательные глаза собачки сразу разгадали мою тайну: тайна же моя заключалась в том, что я давно и пламенно желал иметь такого вот маленького Waldmann, вальдмана, как называют этих очаровательных собак у них на родине. Как ни мало у меня было денег, я тут же купил таксу за пятьдесят марок, и мы торжественно отправились в гостиницу. Такса бежала позади меня без поводка, твердо зная, что ее хозяин – я, и только я.
Утром мне был подан счет из-за некой неприятности, которая приключилась с ковром в моем номере. Мое терпение лопнуло – я уже истратил восемьсот марок на ковры в этой гостинице. Два часа спустя я презентовал ковер из номера скончавшегося юноши старому сапожнику, который чинил сапоги перед своим убогим домиком, полным оборванных детей. Директор гостиницы онемел от ярости, зато сапожник обзавелся ковром.
Мои дела в Гейдельберге были закончены, и я намеревался утренним поездом уехать в Париж. Ночью я передумал и решил все-таки поехать в Швецию. Ведь в Париже меня ждали не раньше, чем через две недели, своих больных я поручил Норстрему и уже телеграфировал брату, что несколько дней погощу у него в нашем старом доме. Я понимал, что откажись я от этой поездки сейчас – и мне, быть может, не скоро представится случай побывать в Швеции.
Мне не терпелось как можно скорее покинуть злополучную гостиницу, но на пассажирский берлинский поезд я уже опоздал, и поэтому решил поехать в Любек вечерним поездом, с которым должны были отправить гроб, а потом на пароходе добраться до Стокгольма.
Едва я сел поужинать в станционном буфете, как официант предупредил меня, что водить собак в зал запрещено, verboten. Я сунул пять марок ему в руку, а таксу – под столик и начал есть, но тут у дверей раздался громовой голос:
– Лейхенбеглейтер!
Все ужинающие подняли глаза от тарелок и посмотрели друг на друга, но никто не встал.
– Лейхенбеглейтер!
Звавший исчез за дверью, но тотчас опять появился с человеком, в котором я узнал помощника гробовщика. Владелец мощного голоса подошел ко мне и рявкнул:
– Лейхенбеглейтер!
Все с интересом посмотрели на меня. Я сердито сказал крикуну, чтобы он оставил меня в покое – я хочу спокойно поужинать. Нет, я должен немедленно пойти с ним, со мной по крайне срочному делу хочет поговорить начальник станции.
Какой-то великан в очках с золотой оправой, топорща моржовые усы, вручил мне кипу бумаг и закричал в ухо, что вагон пора пломбировать и я должен занять свое место сейчас же. На лучшем своем немецком языке я объяснил, что у меня билет второго класса. Он ответил, что это verboten, а меня сейчас же запрут в товарном вагоне с гробом.
– Что это значит, черт возьми?!
– Разве вы не сопровождающий? Разве вы не знаете, что в Германии verboten перевозить покойников без сопровождающего лица и что их запирают в одном вагоне?
Я показал ему билет второго класса до Любека и сказал, что я обыкновенный пассажир, еду в Швецию по своим делам и к гробу никакого отношения не имею.
– Вы Leichenbegleiter или нет?! – грозно рявкнул он.
– Разумеется, нет. Я готов взяться за любую работу, но быть лейхенбеглейтером отказываюсь наотрез. Это слово мне не нравится.
Начальник станции посмотрел на кипу документов и заявил, что если в течение пяти минут Leichenbegleiter не появится, то вагон с гробом будет отцеплен и останется в Гейдельберге на запасном пути. Не успел он договорить, как к его столу подскочил невысокий рябой горбун с бегающими глазками и протянул пачку документов.