Aila Less – Одобрение святого престола (страница 5)

– Карло не призывал к бунту и не отрицал Бога, Альберто. Он всего лишь переводил труды арабских учёных по оптике и астрономии. В своих заметках он написал, что "Бог дал нам разум, чтобы мы познавали Его через изучение законов мира, а не только через молитвы". Этого оказалось достаточно. Его обвинили в том, что он ставит человеческий разум выше божественного откровения.

Она горько улыбнулась, и продолжила:

– На суде он сказал одну фразу, которая и стала его окончательным приговором: "Я верю, что когда-нибудь люди вычислят траектории планет так же точно, как архитектор вычисляет нагрузку на арку". Инквизитор назвал это "дьявольской гордыней, стремящейся измерить Бога циркулем".

Монсеньор Фадрике печально кивнул, поправляя пенсне.

– Я был на том процессе, синьора, – тихо произнёс он, и в его голосе звучала не только скорбь, но и уважение. – Ваш супруг держался с поразительным, поистине стоическим достоинством.

Его слова, тихие и весомые, стали тем мостом, который соединил прошлую боль с настоящей решимостью. Горечь утраты и гнев претворились в стальную твёрдость.

– Пусть его мужество станет и нашим, – прозвучал её голос, очищенный от дрожи, наполненный новой силой. – Мы не будем прятаться. Наш салон останется открытым. Мы будем говорить, спорить и мыслить громче, чем прежде. Потому что наше оружие – это разум. А его оружие – страх. И я не намерена позволить страху победить. Ни в этом доме, ни в этом городе, ни в этом мире.

– Это безумие! – вскричал синьор Леллио. – Вы предлагаете нам подписать себе смертный приговор! Этот Крамер не философ, с которым можно поспорить! Он… мясник!

– Именно поэтому мы и должны оставаться здесь, – парировала Изабелла. – Потому что если такие люди, как мы, разбегутся, то кто останется? Только те, кто будет молчаливо соглашаться или тех, кто уже согласен. Мы – последний рубеж.

Маттео, переплётчик, неуверенно поднялся.

– Синьора… я простой человек. У меня есть семья. Но… – он потянулся к своей потрёпанной сумке и достал оттуда томик в потёртом кожаном переплёте. – Я оставлю Лукреция у вас. Если уж гореть книгам, пусть горят там, где их ценят.

Этот простой жест вызвал новую волну обсуждений.

– Может, стоит на время приостановить наши собрания? – осторожно предложил монсеньор Фадрике. – Переписку вести тайно… Сменить формат…

– И тем самым признать свою вину? – Изабелла покачала головой. – Нет. Мы просто будем осторожнее. Бенедетто, – она повернулась к управляющему, – удвой бдительность слуг. Никаких новых лиц без моего личного разрешения. И чтобы никто из домашних не болтал на стороне.

– Слушаюсь, синьора.

– А я, – неожиданно заявил юный Орсини, – буду приходить чаще. И приведу своего двоюродного брата. Он служит в папской гвардии. Пусть видит, что мы не заговорщики, а люди, умеющие мыслить.

Когда гости разошлись и в зале осталась лишь она одна, Изабелла подошла к окну и раздвинула тяжёлую портьеру. Ночь опустилась на Рим. Там, в лабиринте тёмных улиц и площадей, угасали последние огни. Где-то в этой густой тьме, под сенью чужих монастырских стен, уже обосновался тот, чьё имя она сегодня слышала шепотом, – человек, мечтавший обратить весь этот живой, грешный, мыслящий мир в пепел и страх. Этот страх уже витал здесь, в её доме, он прятался в потупленных взглядах гостей и в паузах между их словами.

Она вспомнила последнюю ночь перед арестом Карло. Они сидели в этой самой комнате, и он, смеясь, говорил:

– Знаешь, возможно, через сто лет какой-нибудь учёный докажет, что Земля вертится вокруг Солнца, и все эти мракобесы будут выглядеть полными идиотами.

Она помнила, как холодная полоса страха пробежала тогда по её спине.

– А тебя это утешает? – спросила она, и её собственный голос показался ей слабым и беззащитным.

Он повернулся к ней, и лунный свет выхватил из полумрака его ясные, спокойные глаза. В них не было ни тени надежды, лишь горькая, чистая ясность.

– Нет, – честно ответил он. – Меня это не утешает. Но это… придаёт какой-то смысл.

Изабелла вздрогнула, возвращаясь в холодное одиночество настоящего. Призрачный образ растаял, оставив после себя лишь щемящую пустоту и вкус старой боли на губах. Она с силой отпустила портьеру, и бархат с глухим шорохом сомкнулся, вновь отгородив её от спящего города.

Глава 4. Диспут

Зал Консистории был холоден, несмотря на тёплый день. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь высокие витражные окна, дробились на пёстрые блики, которые ложились на мозаичный пол с изображением рыбы-ихтиса, но не могли прогнать могильную сырость, веками впитавшуюся в стены. Воздух был наполнен запахом старого камня, вощёного дерева длинного стола и тонким ароматом ладана, не способным перебить атмосферу напряжённого ожидания.

За столом, на резных дубовых креслах, восседали пятеро кардиналов. В центре – кардинал Джованни, его молодое лицо было непроницаемой маской вежливого интереса. Рядом с ним, справа, сидел кардинал Альдобрандини, седовласый и суровый, с орлиным профилем и горящими глазами аскета. Остальные трое сохраняли нейтралитет, их руки в перстнях лежали на столе неподвижно.

Лоренцо де Медичи стоял у стола, чувствуя на себе тяжесть их взглядов. Он был одет в тёмное, скромное платье дипломата, но его осанка выдавала флорентийскую гордость. Напротив него, в своей заношенной чёрно-белой рясе доминиканца, возвышался Генрих Крамер. Он не суетился, не нервничал, и его присутствие наполняло комнату давящей, нечеловеческой уверенностью.

Кардинал Джованни едва заметным движением кисти разрешил начать. Лоренцо сделал шаг вперёд, отчётливо сознавая, как его голос, чёткий и ясный, наполняет пространство под холодными сводами зала.

– Ваши Преосвященства. Вопрос, который мы собрались здесь обсудить, лежит не в области веры. Вера наша незыблема. Речь идёт о методе. Трактат отца Крамера, «Молот ведьм», предлагает рассматривать колдовство не как грех заблудшей души, ещё способной к искуплению, а как следствие сознательного договора с дьяволом. И доказать этот договор, согласно трактату, можно лишь одним путём – причинением физического страдания.

Лоренцо на мгновение задержал взгляд на лице Крамера, и продолжил:

– Но позвольте спросить: разве боль является мерилом истины? Разве человек, истязаемый пыткой, не готов подтвердить любую, даже самую нелепую ложь, лишь бы его мучения прекратились? Мы рискуем казнить не еретиков, а тех, кто всего лишь слаб духом и телом. Мы будем сжигать невиновных, приняв их отчаянные крики за признание.

Крамер не стал дожидаться формального приглашения или права реплики. Его голос, низкий и резкий, прорезал воздух с сильным германским акцентом:

– Слабость духа – это и есть распахнутые врата для дьявола! Вы рассуждаете как книжный гуманист, синьор Медичи, заигрывая с языческой философией, тогда как на кону стоят бессмертные души! Колдовство – это не просто бытовой грех! Это ересь высшего порядка, «crimen exceptum» – исключительное преступление, при расследовании которого обычные правила суда не действуют!

Он шагнул навстречу Лоренцо, его глаза горели холодным фанатичным огнём.

– Дьявол хитёр, он мастерски скрывает свои следы. И лишь боль, дарованная нам свыше для вразумления плоти, способна сорвать с одержимых его личину! Скажите, синьор, вы предлагаете вести учтивые беседы с чумой? Или же выкапывать её смертоносный корешок с корнем?!

– Я предлагаю учиться отличать больного от одержимого! – парировал Лоренцо, чувствуя, как горячий гнев начинает подступать к его горлу, но он сдерживал его силой воли. – Простая крестьянка, знающая свойства целебных трав, – не ведьма. Дряхлый старик, бессвязно бормочущий на своём смертном одре, – не колдун. Ваш метод, отец Крамер, не ищет виновных. Он их фабрикует. Вы сначала создаёте в своём воображении чудовищный образ врага, а потом находите его черты в каждом, кто чем-то выделяется, в каждой женщине, которая оказалась недостаточно почтительна к соседу, имеющему на вас личный зуб!

– Вы… вы защищаете их?! – голос Крамера взметнулся, и в нём впервые прозвучала явственная, леденящая эмоция – чистое, неистовое убеждение. – Вы, стоящий в самом сердце Святой Церкви, берёте под свою защиту слуг сатаны? Ваши слова отдают серой, синьор! Эта ваша снисходительность, это ядовитое сомнение в реальности дьявольских козней – это и есть та самая ересь, что разъедает Италию изнутри, как ржа! Вы слепы, и ваша слепота… она смертельно опасна!

В зале повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Кардиналы переглядывались, и в их взглядах читалась тревога, замешательство, а у некоторых – и нескрываемое одобрение. Лоренцо видел, как пальцы кардинала Джованни, лежавшие на подлокотнике, сжали резную ручку кресла до побеления суставов. Он уже собирался с мыслями, чтобы вступить в спор с новой силой, но в этот момент с места поднялся кардинал Альдобрандини.

– Довольно! – его голос, старческий, с хрипотцой, но полный неоспоримой внутренней власти, прозвучал под сводами подобно раскату грома. – Я слышу эти кошмарные, эти чудовищные бредни и отказываюсь верить собственным ушам!

Он уставился на Крамера, и его пронзительный, острый взгляд, казалось, мог бы испепелить на месте.

– Вы, отец Инститор, принесли в Рим, в колыбель веры и разума, какую-то дикую, варварскую, сектантскую одержимость! Вы говорите о дьяволе так, будто он всемогущ, будто он сильнее самого Господа нашего! Вы превращаете святые Таинства исповеди и покаяния в гнусный фарс, подменяя милость Божью скрипом щипцов и затягиванием верёвок!