Ахмедхан Абу-Бакар – Опасная тропа (страница 51)

— Не люблю, когда мне в затылок дышат, — заметил Усман, и, обернувшись к Мангулу, посмотрел на него испытующе.

— Хороший конь, добрый конь, — не обращая внимания на резкие слова Усмана и на его немного пренебрежительный взгляд, Мангул гладит лоснящийся круп коня. — Дай проехаться.

— Тебе что, парень, делать нечего? — огрызнулся Усман.

— Мне? Что ты, дел по горло.

— Тогда давай, дорогой, делай свои дела.

— Жалко, да? — с каким-то огорчением промолвил Мангул, пошел в сторону бетономешалки.

— Желаю здоровья, учитель! — кивнул головой Усман, вскочил на коня и взмахнул порывисто нагайкой. Конь задрожал, напрягся весь, вскинул передние ноги и легко рванулся с места. Всадник понесся в сторону райцентра, туда, где внизу, в ущелье, у моста через реку Хала-Герк обычно устанавливается карантинный шлагбаум.

— Кто этот парень? — спросил меня Мангул.

— А что? — говорю я, желая вначале узнать, что на уме у Мангула.

— Так просто. Позавидовал я ему. Настоящий джигит. Так на коне усидеть я бы не смог. Никогда в жизни не садился в седло, хотя очень люблю лошадей… Просто не пришлось. Только злой он какой-то.

— Это он, Усман.

— Я так и подумал, к сожалению.

— Почему?

— Потому что, когда у клуба ко мне пристал какой-то парень с нежным женообразным лицом, я подумал, что мои шансы получить взаимность у Асият увеличились. Теперь я вижу, что надежда моя была тщетной.

— Да, дорогой Мангул, ты прав. И хорошо, что ты это понял. Хороший ты парень, а счастье твое от тебя никуда не убежит. А злой он потому, что Асият уехала в город.

— Зря тревожится. Никуда она от него не убежит.

И тут почти одновременно заработали наши машины. И стали подъезжать за раствором самосвалы. В этот день приехали из столицы телерепортеры. С ними приехал и начальник штаба студенческих строительных отрядов, и, увидев меня среди строителей, он с распростертыми объятьями кинулся ко мне.

— О, кого я вижу! Брат мой, Мубарак, ты что здесь делаешь?

— Вот видишь, тружусь.

— Ну как здесь мои ребята? — И он отвел меня в сторону. — Я рад такой встрече и, думаю, что ты, как человек посторонний, объективный, расскажешь мне обо всем. Как себя ведут студенты?

— Прекрасные ребята! — говорю я, обратив внимание на слово «посторонний». — Нет, братец, я теперь здесь свой.

— Не было никаких инцидентов?

— Нет, никаких. Ну разве ты не видишь, чудесные ребята.

— Ребята хорошие, я знаю. Отряд имени Багратиона всегда отличался собранностью и честным отношением к своим обязанностям. Я имею в виду, бывает же так… сельская молодежь, городская, разные интересы, взгляды… Что-то не поделили? — все допытывался старый мой знакомый.

— Нет, у нас все хорошо, — снова подтверждаю я.

— Не поверю, ты что-то от меня скрываешь…

— С чего это ты взял? — не понравилось мне его настойчивое желание услышать о чем-то недостойном. Может быть, в нем говорила предосторожность, чтобы не ошибиться. Ведь не случайно он привез с собой телеработников — организовать телерепортаж прямо с места работы бойцов стройотряда имени Багратиона. А телеработники поинтересовались и нашим совхозом, и строящимся животноводческим комплексом. Они здесь впервые и после ознакомления у них родилась идея сделать два репортажа. О стройотряде само собой, да еще и о совхозе, для чего они решили первоначально побеседовать с директором, А когда узнали, что директором у нас Усатый Ражбадин, они воскликнули: «Это же здорово! О нем мы давно хотели рассказать!»

И в честь таких гостей, которые обещают рассказать и показать людей и дела совхоза имени Ильича, директор обещал добрый шашлык у родника. Что может быть лучше в такие прекрасные вечера, какие стоят сейчас, чем расстелить у поющего родника на альпийском лугу ковер, растянуться на нем и вдыхать божественный запах молочного шашлыка, свежего, как капли студеной воды. В летнюю пору часто можно видеть моих сельчан на таком отдыхе. Однажды на гудекане сидело четверо почтенных стариков: Паранг, Галбец, Кальян-Бахмуд и, конечно же, Кужак. Вдруг подходит к ним кто-то из приезжих и, поздоровавшись, спрашивает:

— Ну, как, отцы, живете-можете?

— Ничего, сынок, ничего живем.

— Живем, не тужим.

— Все в порядке.

— Только вот одна у нас беда.

— Что за беда, старики? — спрашивает гость.

— Понимаешь, сынок, мы и раньше пили понемногу, наперстками, да и теперь не бросили это дело. А разве же, сынок, грех в хорошую погоду, когда цветет альпийский луг, когда в роднике журчит чистая, как слеза, прохладная горная вода, пойти к роднику, постелить коврик да с хорошим шашлыком выпить рюмочку-другую? Но, понимаешь, сынок, пить-то мы пьем, а вот возвращаться теперь от родника тяжело стало, видать, постарели мы…

— Ничего, разве это беда, — поправляет Паранг, — из этой беды мы давно нашли выход. В хорошую погоду к роднику на альпийский луг мы ходим теперь не одни, мы берем с собой нашего пастуха. Ты его знаешь, Зулькарная, чемпиона района по борьбе… И мы садимся за трапезу, уверенные, что он обязательно доставит нас в аул… двоих под одну мышку, а двоих — под другую.

— Да, да, это уже не беда, — замечает Галбец, — но есть другая беда, когда наш чемпион, которому приходится доставлять нас домой, путает: его вот сунет к моей старухе, а меня — к его старухе… вот тогда-то, сынок, начинается в ауле настоящий тарарам!

— Это тоже не беда, сынок, — говорит Кужак, — есть беда пострашнее. Вот когда в хорошую погоду берем мы с собой нашего Зулькарная и идем на цветущий альпийский луг, к поющему роднику, садимся и пьем, восхваляя нашего Зулькарная, а на закате, когда нам четверым немощным старикам приходится тащить в аул пьяного нашего чемпиона — вот это, сынок, самая большая беда.

Право же, веселые люди — наши старики. Никогда не унывают. И вот на этом месте у родника мы и зажарили шашлык. Директор сам при этом не присутствовал, он уехал в райцентр по делам строительства.

После доброго шашлыка на альпийском лугу телеработники по совету начальника штаба стройотрядов решили разработать еще третью тему: «Учитель в летние каникулы — на стройке». Я мало поверил этим ребятам — после вина что только не пообещаешь?!.

Просидели мы на лугу до поздней ночи. А как удивительно красивы летние ночи у нас! Горы в своем таинственном молчании. Темно-синий шелк ночного неба словно натянут между вершинами гор. И мерцание звезд, которые кажутся такими близкими, что протяни руку — и достанешь любую. А вокруг, ниже, островки горящих огней — это наши соседние аулы светятся в котловине среди гор и холмов, как в ладони, огни нашего районного центра — аула Уркарах. А неподалеку от него видна часть большого аула Киша. А там, дальше, левее от Киша, словно гроздь винограда, висит под горой Каба аул Усиша, а правее от райцентра — аулы Чишили, Дибгалик… А вон вдали одинокий свет — это домик садовника в ущелье Камла-Када. Ну, а тот яркий красный свет — это вы наверняка знаете, — костер чабанов.

Сюда, на плато, доносится глухой шум реки, Наверное, она помутнела и после дождей стала бурной. Шорох листьев в легком теплом ветерке… Тревожные голоса ночных птиц… А там вон видите зарево на горизонте, меж горных хребты? Это слившиеся друг с другом огоньки поселков — совхозов, раскинувшихся вдоль берега Зеленого моря. Да-да, горцы называют Каспий Зеленым морем. Почему бы не быть и Зеленому, если есть Красное, Черное и Белое, даже Мраморное. В ясную погоду отсюда в бинокли можно увидеть, как по берегу моря змейкой ползет поезд. Мы даже отсюда могли бы увидеть и древний Дербент, но мешает гора Кайдеш, что возвышается справа.

А небо усыпано звездами… Не желтые сегодня звезды, а какие-то особенно яркие, серебристые. Звезды рождаются на земле, как и все живое. Рождаются они из добрых дел людских. Раз так, думаю я, глядя на небо, богата, очень богата наша земля добрыми делами, раз так много звезд на небе.

До утра бы я не расстался со славными студентами, с их песнями и шутками, если бы за мной не пришла моя жена Патимат.

ТЕНЬ РАДОСТИ — ЭТО ПЕЧАЛЬ

Весть о том, что Али-Булат вернулся из города ни с чем, ветром разнеслась по нашему аулу Уя-Дуя, как и все обычные хабары (новости). Это известие одни встретили равнодушно — мол, нам не тепло и не холодно; вторые — даже с некоторым злорадством, пусть, мол, и его дочь сидит дома, когда и наши не собираются покидать аул; третьи — с огорчением, мол, как так, быть не может, чтоб лучшая ученица в школе Асият не смогла сдать вступительные экзамены. И среди последних, конечно же, были педагоги во главе с директором Теймуразом. Они, несомненно, хотят, чтоб их питомцы продолжили учебу в вузах. А Галина Ивановна не могла поверить, что ее любимая ученица, на которую она возлагала большие надежды, такая смелая и боевая, такая умница — и вдруг засыпалась на экзамене физики, на предмете, который Асият знала очень хорошо. Позвала она ее к себе и полюбопытствовала, в чем же дело?

— Ну, доченька, рассказывай… — обратилась она к Асият, усаживая ее за обеденный стол рядом с собой. Асият поначалу смутилась, не зная, говорить ли ей все в присутствии дяди Джабраила и дяди Ражбадина. — Ты не обращай на них внимания. — За долгую жизнь в горах наша Галина Ивановна чем-то, какими-то еле уловимыми чертами лица, проявлениями характера стала походить на горянку. Может быть, так нам кажется по той причине, что мы привыкли видеть этот цветастый платок, который она носит так же, как носят его наши женщины? Что бы там ни было, улавливаются в ней, в ее поступках очень схожие с горянками черты и манеры.