Ахмедхан Абу-Бакар – Опасная тропа (страница 30)

Директор долго пил воду с ладони, затем обернулся и, вытирая носовым платком руки, пошел к своей машине. Мы пошли за ним и сели в машину.

— Сам принесешь ее… сам! — крикнул директор уже из машины, упрямо сдвинув брови. Он был угрюм, но доволен.

Мы отъехали. А у меня перед глазами долго еще стоял этот мальчик, заступившийся за отца. Хороший мальчик, умные у него были глаза, но знать слабости своего отца ему пока не дано было. И мне кажется, знай он все о своем отце, хотя, быть может, все это отец и творит именно ради благополучия детей, он бы среагировал по-иному. Он или упрекнул бы, сказав: «Не надо, отец, этого делать», или, ничего не говоря, ушел бы в себя от стыда и стал бы замкнутым, привередливым. Хороший мальчик, наверное, и учится хорошо, совсем не подумаешь, что он сын такого отца!

ШОРОХ ШЕЛКОВИСТОЙ АЛЬПИЙСКОЙ ТРАВЫ

Тропа бороды касалась, — говорят у нас о крутом склоне. На подъеме Апраку встретился нам всадник на взмыленном коне. Не сразу узнали мы в нем нашего ветврача Усмана — сына Сирхана. В папахе и в бурке он был похож на актера во время съемки художественного фильма, когда повторяют очередной дубль. Я даже огляделся, нет ли где камеры и оператора?

К нам в последние годы зачастили киноработники. Одна киносъемочная группа для съемки эпизода из старой жизни искала старый аул с глинобитными плоскими крышами, с маленькими окнами и кривыми балками, одним словом, со старым бытом и старой утварью. Искала, искала, и все тщетно. Говорят, пришлось им такое строить у себя в павильоне. А я бы все-таки сохранил для потомства, как музей под открытым небом, такой уголок. Тем более, что в горах сейчас столько мелких хуторов рушится, оставшись без присмотра. Жители давно переселились на равнину, ближе к новой жизни.

На самом деле, для такого вида искусства, как кино, здесь благодать: что ни поворот — новые очертания, новый пейзаж. А какой можно было бы заснять здесь боевик с захватывающим сюжетом, с бегством, погоней, со стрельбой из кремневых ружей, о жизни и любви такой девушки из гор, как Салтанет, чей образ увлек даже такого писателя, как Александр Дюма, автор «Трех мушкетеров».

Увидев директора совхоза, Усман спешился, поздоровался. Высокий, стройный джигит с упрямым, скуластым, мужественным лицом, украшенным черными, как перья у стрижа, усами. На чистом подбородке заметная ямочка. И почему-то подумалось мне, что этому джигиту была бы к лицу настоящая черкеска из домотканого серого сукна. Но в наше время этот прекрасный старинный наряд не носят. А жаль, надо было хотя бы раз в год на каком-то празднике всем надевать наряд этот.

— Ты что это коня не жалеешь, Усман, — говорит Усатый Ражбадин, пожимая руку, — лучшего коня я тебе выбрал из нашего табуна, а до чего ты его довел…

— Уговори отца моего, директор, чтоб он купил мне машину, тогда я с удовольствием отпущу эту клячу в табун… — отвечает Усман, и по голосу можно узнать, что джигит сегодня не в духе.

— Что ты такой угрюмый? Случилось что?

Директор, конечно же, знал о случившемся, о том, что сватам этого парня отказал своенравный Али-Булат, отец Асият. Но, по-моему, Ражбадин пока не догадывается о том, что Али-Булат настаивает, чтобы дочь поступила в институт и выучилась на врача.

— Вчера ночью волки поранили, говорят, лучшую собаку в отаре, вот отец и вызвал меня на стоянку.

— Волки?

— Да.

— Их же не было.

— Появились.

— Это же хорошо!

— Что же хорошего, двух овец зарезали.

— Не велика беда, Усман. Отрежь их уши и приложи к акту.

— А если они с ушами их утащили в лес?

— Тогда бери свидетелей, только отец не в счет. И неужели тебе больше делать нечего, кроме как собак лечить? У собаки раны сами заживут. Как там на ферме наши новые бугаи?

— Акклиматизировались, на прогулку выводили.

— Смотри, Усман, я этот комплекс строю для лучшей породы коров, бурой кавказской, а не для этих наших… В бурке, в папахе… Я-то сначала было подумал, не девушку ли украсть ты собрался?..

— Вот это мне и остается сделать, — морщит лицо Усман.

— Не унывай, держи хвост трубой. Невест в ауле не счесть, одна краше другой…

— Вы так говорите, дядя Ражбадин, как будто сами никогда не любили. — Усман согнал с лица угрюмость, заулыбался.

Усман спешит расстаться, подводит коня к камню, чтобы сесть в седло. Если бы у него было обычное настроение, он бы лихо заломил папаху и ловко вскочил бы на коня.

— Нет, почему же… было время — любил. Прекрасное это время, — говорит директор, поднимая ногу коня и проверяя подковы. — Давно подковывали?

— Совсем недавно.

— А почему ты нас не приглашаешь на чабанский куш?

— Да вы же не поедете. — Забегали у Усмана быстрые и любопытные глаза.

— А вдруг мы соскучились по чабанскому хинкалу?

— Тогда поехали! — со значением и готовностью сказал Усман.

— Поехали на стоянку чабанов, а, Мубарак? Чего слепой хотел? Два зрячих глаза. Или ты уже по дому соскучился? — спрашивает у меня Ражбадин. — Все равно день потерян… а? — будто упрашивал он меня. И я не мог отказаться.

— Конечно, поехали, — кивнул обрадованный Усман и весело взмахнул над головой кнутом, направив коня влево от шоссейной дороги через альпийский луг в местность, называемую шатер Аббаса. Конь его рванул с места, да так, что искры брызнули из-под копыт.

— Надо помочь ему приобрести машину, а то для него лошадей в табуне не хватит, — и, обернувшись с переднего сиденья, он спросил меня: — А ты не знаешь, почему Али-Булат отказал сватам Усмана?

И я объяснил все, как сказал сам Али-Булат, что он хочет, чтобы Асият училась и стала врачом. Боюсь показаться смешным, почтенные, но имя этой девушки теперь звучит для меня олицетворением той красоты, воссоздать которую пытались живописцы всех времен. Стоят вот перед глазами ее освещенные солнцем обнаженные гладкие плечи, бедра, спина с застывшими каплями росы, как на щечках персика летним утром.

— Хитер Али-Булат, ох, хитер!.. — проговорил Ражбадин, напряженно размышляя над тем, что я сказал.

— По-моему, не отец хитер, а она хитра.

— Нет, неволить дочь он не вправе. И что же она? — сказал директор с явной досадой. — Неужели неверна своему слову? А я ей поверил, она так искренне и душевно говорила…

— Своенравная она…

— Все равно, хорошая будет пара — Усман и Асият, — сказал он, подправляя усы, из-под которых проскользнула лукавая улыбка.

Я понял его, да, да, он не договорил, но я догадался о том, что за мысль осенила его. Он как бы сказал себе: «А я постараюсь, чтоб они поженились, пусть тогда Али-Булат попробует настоять на своем».

— Эх, мне бы их годы с моим вот нынешним опытом, горы бы перевернул. Да, жизнь не танец — назад, к сожалению, не станцуешь.

А Абду-Рашид молча рванул машину и поехал по еле заметной в траве колее в ту сторону, куда ускакал джигит Усман, видимо, поспешил предупредить чабанов о том, что к ним едет уважаемый гость — директор. То там, то здесь, то белыми, то черными пятнами плывут по альпийскому лугу, как тени облаков, отары овец, эхом отдаются в горах окрики чабанов. И окрики чабанов не такие, как встарь. В старое время, например, они кричали, вкладывая в смысл слова весь свой гнев, все проклятья, адресуя их бекам и князьям, хозяевам отар: «Да чтоб околел ваш хозяин, да чтоб лопнуть вам до того, как коснется кинжал, да чтоб вы подохли!». А ныне, размахивая ярлыгой над головой, чабаны говорят: «Эге-гей, да сохранитесь вы на славу, да чтоб приумножиться вам, да здравыми вам быть! Эге-гей, не туда, куда вы в кусты, здесь же трава сочнее! Эй, козел рогатый, ты что о себе думаешь, об отаре не думаешь, тебе бы листочков ивовых, я знаю, а овцам-то они ни к чему… Ты понял меня, рогатый?.. Вернись, поворачивай, нельзя только о себе и о своих вкусах думать!..»

Мы вброд проехали речку.

Еще издали нас заметили огромные лохматые собаки-волкодавы и с хриплым лаем всей сворой бросились нам навстречу. Многие собаки в горах уже привыкли к машинам, а вот свирепые чабанские псы не признают никакой техники.

Куш — это стоянка чабанов. Давно к лучшему изменился быт чабанов, не видны здесь, как раньше, убогие шалаши и войлочные бурки, накинутые на воткнутые в землю палки. Стоят две поменьше, для старших чабанов, и две большие — для остальных — современные палатки, какие бывают у туристов. Одни из них выцветшие, а другие почти новые, с синим тентом и оранжевыми боками. Палатки эти утеплены и с окошками, в них уютно и тепло: раскладушки, чистая постель, переносной телевизор, транзисторы, до которых чабаны дотрагиваются не так уж часто. За день они так устают, что хочется поскорее раздеться, растянуться и выспаться вдоволь. А это им удается в случае, если за ночь не происходит ничего непредвиденного. А то ведь нередко бывает: то волки нападут, то пойдет ливень, то молния ударит рядом в какое-нибудь дерево, и сорвется испуганная отара. Трудна чабанская доля, но зато привычная. Из рода в род с давних времен передается эта профессия, и недаром чабаны говорят: «Все равно когда-нибудь в каждом потомке нашем заговорит наша чабанская кровь».

Раньше я этого не понимал, но когда несколько наших учителей оставили педагогическую работу и взяли в руки ярлыги, я понял, что в них заговорила кровь предков. Кроме крови предков, конечно, и желание подзаработать — материальная заинтересованность пока что немаловажная деталь в жизни. И вот все чаще и чаще появляются чабаны с дипломами о высшем образовании, и глядишь: через два-три года этот чабан разъезжает на собственной машине и совершает с семьей поездки в самые лучшие курортные места, останавливаясь в автокемпингах, о которых я и понятия не имею.