Ахмед Рушди – Ярость (страница 47)

В установлении невиновности Джека очень помогла оставленная им предсмертная записка. Журналист Райнхарт славился остротой и точностью стиля. Самое большее, он мог изредка допустить синтаксическую ошибку, а вот орфографических не делал никогда. Тем не менее его предсмертное послание пестрело ляпами самого худшего свойства. «Еще будучи военным кореспондентом со мною стали случаться вспышки ярости, — говорилось в записке. — Инагда я даже разбивал телефон, когда он ночью позвонит. Конь, Бита и Заначка невиновны. Я убил их девченок потому что они отказались трахаться со мной потому что я черный». И пронзительно-искренняя последняя фраза: «Скажите Ниле, что я люблю ее. Знаю, я сам все испортил, но люблю ее по-настоящему». Когда настала его очередь беседовать с детективами. Малик Соланка выразил полную уверенность в том, что, хотя он узнает четкий почерк Райнхарта, Джек просто не мог написать такое по доброй воле. «Либо кто-то с гораздо менее развитой речью надиктовал ему этот текст, либо Джек намеренно насажал солецизмов, исказил свой стиль, желая привлечь наше внимание. Разве вы не видите? Ведь он даже называет имена трех убийц!»

Когда следствию удалось установить, что последний любовник убитой Лорен Кляйн, Кейт «Бита» Медфорд, приходится сыном известному застройщику, грозе строительных профсоюзов Майклу Медфорду, одна из компаний которого занимается переделкой здания зерноторговой компании под жилой дом со множеством мансард и таунхаусов, и что старик поручил сыну устроить вечеринку для участников проекта прямо на объекте и вручил комплект ключей от здания, стало ясно, что убийцы совершили роковую ошибку. В большинстве своем душегубы не блистают умом, и никакие полученные по праву рождения привилегии не защищают человека от глупости. Даже самые дорогие школы выпускают недоучившихся дурней вроде Марсалиса, Андриссена и Медфорда, полуграмотных заносчивых молодых идиотов. И к тому же убийц. Первым под давлением неопровержимых улик признался Бита. Его дружки раскололись всего несколькими часами позже.

Джека Райнхарта похоронили в самом сердце Квинса, в тридцати пяти минутах езды от Дугластона, где он когда-то купил бунгало своей матери и все еще незамужней сестре. «Дом с видом, — шутил он, — если встать в самом конце двора, вытянуть шею и выглянуть налево, можно поймать отзвук, шепот воды в Лонг-Айлендском проливе». С места, которое он занял теперь, раз и навсегда, открывался вид на пыльный урбанистический пейзаж. Нила и Соланка на машине заехали за родственницами Райнхарта. Кладбище оказалось тесным, практически лишенным растительности, безрадостным и сырым. Суетливые фотографы сбились вокруг маленькой похоронной процессии, словно мусор, плавающий по краям пруда. Соланка как-то совершенно забыл, что похороны Джека наверняка вызовут интерес у журналистской братии. После того как убийцы сознались в содеянном и история с клубом «М. и X.» стала главным скандалом лета, профессор Соланка перестал интересоваться реакцией общества на это событие. Он оплакивал кончину друга, Джека Райнхарта, первоклассного, отважного журналиста, которого засосала трясина гламура и богатства. Непросто жить, под давшись соблазну того, что тебе отвратительно. Знать, что женщина, которую ты любишь, ушла от тебя к твоему лучшему другу, еще труднее. Соланка был Райнхарту плохим другом, но, видно, Джеку на роду было написано страдать от предательства. Его тайные сексуальные предпочтения, никогда не обнаруживаемые с Нилой, но мешавшие довольствоваться ею одной — и это Нилой-то! — привели его в дурную компанию. Он хранил верность людям, этой верности недостойным, убедил себя в их невиновности и укрывал от правосудия. И чего это, должно быть, стоило ему, привыкшему докапываться до правды, обличителю по призванию. Какой изощренный механизм самообольщения он должен был выработать. В награду за преданность эти люди убили его, неуклюже пытаясь свалить на него свою вину. Джек стал жертвой, принесенной на алтарь их неукротимой гордыни и маниакальной самовлюбленности.

На похороны был приглашен исполнитель музыки госпел, который напутствовал умершего попурри из духовных гимнов-спиричуэлс и современных песен. За «Не оставь меня, Иисусе!» следовала «Дышу одним тобой», написанная Паффом Дедди для Ноториуса Би Ай Джи, а за ней — «Упокой мою душу на груди у Авраама». Дождь казался неминуемым, но не спешил пролиться. Влажный воздух словно был напоен слезами. Кроме матери и сестры Райнхарта на кладбище пришла Бронислава, его бывшая жена, умудрявшаяся выглядеть убитой горем, но сексуальной в коротком черном платье и ультрамодной вуали. Соланка кивнул Бронни. О чем с ней разговаривать, он никогда не знал и ограничился тем, что пробормотал несколько слов об ужасной утрате. Мать и сестра Джека выглядели скорее раздосадованными, чем скорбящими.

— Джеку, которого знаю я, — только и сказала его родительница, — хватило бы десяти секунд, чтобы понять, кто они такие, эти белые мальчики.

— Джек, которого знаю я, — добавила сестра, — не нуждался в кнутах и цепях, чтобы получать удовольствие.

Они были ужасно сердиты на человека, которого любили, за то, что он оказался замешан в скандал, а еще пуще — за то, что позволил себя убить, как будто он сделал это нарочно, желая причинить им боль, заставить их до конца жизни оплакивать свою утрату.

— Джек, которого знаю я, — заметил Соланка, — был прекрасным человеком, и если он сейчас где-то есть, я уверен, он счастлив распроститься с собственными ошибками.

Конечно же, Джек где-то был. Он был рядом с ними, в ящике, из которого уже никогда не сможет выбраться. У Соланки болезненно сжалось сердце.

Погруженному в скорбь Малику вдруг представилось, что Джек, чье имя роем окружали сплетни, а бездыханное тело — фотографы, успел переместиться в какое-то лучшее, высшее измерение. Там рядом с ним покоятся и три убитые девушки. Освобожденный от страха оказаться убийцей, Соланка оплакивал и их тоже. Вот Лорен, успевшая испугаться того, что сама творила с людьми и позволяла им творить с собой. Тщетно Бинди и Скай пытались удержать ее внутри магического круга боли и наслаждений — она подписала себе приговор, пригрозив членам клуба публичной оглаской. Вот Бинди, первой осознавшая, что смерть подруги не обычное убийство, а хладнокровная казнь; это прозрение стоило жизни и ей самой. А вот Скай, Небо-для-Богатых, Эмпиреи, сексуальный атлет, готовый играть на любых условиях, самая дикая и необузданная из всей обреченной троицы, чьи мазохистские эксцессы — ныне смакуемые во всех подробностях дотошной прессой — порой пугали даже ее склонного к садизму любовника, «Коня» Брэда. Скай, которая почитала себя бессмертной и не верила, что расправиться могут и с ней, владычицей маленького мирка, за которой безропотно следовали куда угодно, для которой не существовало границ дозволенного. Она узнала о совершенных убийствах и безумно завелась от этого. Скай шепнула Марсалису, что не имеет ни малейшего намерения положить конец забавам такого крутого мачо, а Заначке и Бите напела, что была бы счастлива занять место их погибших подружек — «можешь делать со мною все, что захочешь, только позови, и я твоя». Также по отдельности, давя на мрачные подробности, она разъяснила всем троим, что убийства связали их на всю жизнь, что они прошли критическую точку и скрепили клятву в вечной любви кровью ее подруг. Скай Королева Вампиров. Она погибла из-за того, что ее сексуальная ярость слишком испугала убийц, чтобы позволить ей жить дальше.

Три оскальпированные девушки. Люди говорили о вуду и фетишизме, а более всего — о ледяной жестокости преступлений, в то время как Соланка предпочитал размышлять о смерти души. Три молодые женщины, столь отчаянно желающие желания, что они обретали его лишь в самых экстремальных формах сексуального поведения. И трое юношей, для которых любовь уже давно свелась к насилию и обладанию, к тому, что ты творишь с другими и другие творят с тобой. Они подошли вплотную к границе между любовью и смертью, и ярость их попросту смела эту границу; ярость, природу которой они не могли постичь, проистекавшая из того, что они, наделенные столь многим от рождения, никогда ни в чем не знали отказа, не испытывали недостатка, не ощущали своей ординарности. И не нюхали настоящей жизни.

Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч испуганных толков роились над мертвыми телами, точно навозные мухи; город обсуждал самые последние, самые страшные подробности. Они убивали девушек друг друга! Медфорд пригласил Лору Кляйн прошвырнуться по ночному городу. Под конец, как было задумано, он спровоцировал размолвку, из-за чего Лора не позволила ему подняться к ней. Через несколько минут после этого он позвонил ей и сказал, будто попал в аварию на соседней улице. Она выбежала, чтобы помочь ему, но увидела, что его «бентли», целехонький, стоит у подъезда с раскрытыми дверями. Бедняжка. Она думала, он хочет извиниться. Оскорбившись его враньем, но ничуть не встревожившись, она села в машину, где Андриссен и Марсалис тут же несколько раз ударили ее по голове. Сам Медфорд в это время глушил одну «Маргариту» за другой в соседнем баре, громогласно заявляя, что хочет напиться в стельку, потому что его сучка ему не дала. Он разорялся до тех пор, пока бармен не попросил его либо заткнуться, либо убираться вон, и всячески старался, чтобы посетители бара его запомнили. А эти скальпы. Им же наверняка пришлось закрывать сиденья в машине полиэтиленом, чтобы не осталось пятен. А тело просто вышвырнули на улицу, как мусор. Убийство Белинды Кенделл произошло по аналогичному сценарию.