Ахмед Рушди – Нож. Размышления после покушения на убийство (страница 33)

В четверг 23 марта 2023 года мы приземлились в Лондоне, где нас с улыбкой на лице встречал Барри, начальник предоставленной нам группы охраны. Я сразу же почувствовал, что нахожусь в привычной обстановке, и испытал облегчение. Я уже знал, как это бывает. Все члены моей семьи и друзья тоже это знали и радовались тому, что мне обеспечивают безопасность. Для Элизы же это было несколько сложнее. У нее не было воспоминаний о тех прежних скверных днях, и ей – это можно понять – было совсем нелегко оказаться в окружении вооруженных офицеров, которые указывают ей на бронированные машины и говорят: не открывайте дверь сами, она слишком тяжелая, мы вам ее откроем. Окна в машине тоже не открывались, поскольку были сделаны из пуленепробиваемого материала и были не менее двух с половиной сантиметров толщиной.

Я попытался как‑то разрядить обстановку.

– Представим, будто мы настолько богаты, что у нас несколько личных водителей, – рискнул пошутить я.

– Нет, – ответила она, – это ничего общего с этим не имеет.

– Или мы можем подумать о том, сколько денег сэкономим на такси через Uber, – продолжил я.

Она посмотрела на меня. Я знал этот взгляд. Он означал: перестань быть идиотом. И я перестал. И через несколько дней она немного привыкла к этому.

На этот раз все обстояло по‑другому. В те прежние скверные дни они хотели, чтобы я стал “невидимым”, так что им не нравилось, когда я хотел отправиться куда‑то в публичное место (вроде ресторана), а если я направлялся навестить родственников или друзей к ним домой, то один или два сотрудника охраны тоже сидели вместе со мной внутри помещения. Также присутствовало постоянное невысказанное осуждение, оно исходило не от членов охранявшей меня группы, а от их начальства: растиражированное таблоидами представление, что в своих проблемах виноват я сам и что теперь на меня тратятся слишком большие деньги. На этот раз отношение было гораздо более дружелюбным. Я могу ходить туда, куда посчитаю нужным, а они обо всем позаботятся. А когда я ходил к кому‑то в гости, охрана ждала снаружи. Я не просто ощущал себя в безопасности. Я чувствовал, что меня ценят.

Те десять проведенных в Лондоне дней были насыщены эмоциями для всех. Милан навестил меня и сказал:

– Ты выглядишь гораздо лучше, чем при нашей последней встрече.

Да, не соглашался я, но это было пять месяцев назад, и после этого ты все время видел меня во время звонков по фейстайму.

– Это не одно и то же, – ответил он.

Самин чувствовала то же самое. В последний раз мы были с ней вместе семь месяцев назад, в травматологическом отделении больницы в Эри, когда я был совсем слаб и плох. Для нее тоже видеть меня во плоти было “настоящим”, тем, чего не могут передать цифровые изображения. И огромной радостью было увидеться с моей маленькой внучкой Роуз и со старыми друзьями. А еще было приятно видеть, что “Город Победы” представлен везде и повсюду, и услышать лестные отзывы о нем от друзей.

Элиза получила экземпляр последней британской верстки своего романа. На последней странице, где пишут благодарности, я обнаружил следующие слова:

Салман, пусть наша любовь покажет этому невозможному миру, что невозможного нет. Я люблю тебя всем сердцем, люблю каждой историей, которая когда‑то жила во мне и которая еще появится из меня на свет. Салман, ты – моя радость, мой дом, моя мечта и мое чудо – Навсегда.

Это было самое прекрасное признание в любви, которое я когда‑либо читал, а тем более получал.

К тому моменту, когда мы вернулись в Нью-Йорк, я думал, что довольно четко понимаю, на чем мне следует сосредоточиться в жизни, данной мне как второй шанс: на любви и на работе.

После долгого молчания я вновь активировал свой аккаунт в Твиттере, чтобы способствовать продвижению “Города Победы”, делиться отзывами и тому подобным. Однако Твиттер – отравленный колодец, стоит лишь опустить в него ведро, и вычерпаешь положенную тебе долю грязи. Столкнувшись с мнением оксфордского профессора, считавшего, что люди, защищавшие меня, одержимы “неолиберальной идеей свободы слова”, я мог просто пожать плечами. Но звучали и различные высказывания со стороны мусульман, радовавшихся тому, что со мной случилось: они надеялись, что я потеряю и второй глаз, и сравнивали меня – теперь одноглазого – с Даджалем, одноглазым “лжемессией” исламской демонологической традиции, который сначала будет притворяться пророком, а после заявит, что он и есть Бог. И вот я “разоблачен”, меня проинформировали, что Даджаль – это я. А еще я выглядел покореженным, был ужасен, словно монстр, и далее в том же духе. Не было необходимости впускать весь этот мусор себе в голову. Он не имеет ничего общего ни с любовью, ни с работой. С радостью и без тени сожаления я удалил Твиттер со своего телефона.

Я продолжал размышлять о конфликте историй, который так долго определял мою публичную жизнь – в одной обо мне говорится с уважением, в другой же – с отвращением, – и начал понимать, что этот конфликт следует рассматривать как часть глобальной войны историй, от которой страдаем мы все. 13 мая 2022 года американский ПЕН-клуб инициировал в ООН уникальную международную писательскую конференцию, на которой писатели собрались, чтобы обсудить, какой наилучший ответ они могут дать мировому кризису[17]. – в частности, войне на Украине, но не только ей. Меня попросили коротко выступить на этом собрании. Вот что я сказал тогда:

Мы принимаем участие в мировой войне историй – войне, которую ведут между собой несовместимые версии реальности – и нам нужно учиться тому, как следует вести в ней бой.

В России поднялся тиран, он жестоко захватывает Украину, народ которой, во главе с сатириком, сделавшимся героем, оказывает ему героическое сопротивление и одновременно пишет легенду о свободе. Тиран же, чтобы оправдать свою агрессию, создает лживые истории – о том, что украинцы – нацисты, о том, что России угрожают западные заговорщики. Он стремится промыть мозги своему народу при помощи этой лжи.

В то же самое время Америка откатывается назад, в Средние века, поскольку превосходство белых распространяется не только на тела черных, но и на тела женщин. Лживые истории, уходящие корнями в древнюю религиозность и идеи фанатиков, живших несколько сотен лет назад, используют, чтобы оправдать это, и они находят благодарную публику и последователей.

В Индии религиозная нетерпимость и политический авторитаризм идут рука об руку, и по мере того, как умирает демократия, возрастает насилие. И снова – игра ведется посредством лживых рассказов из индийской истории, рассказов, дарующих привилегию большинству и притесняющих меньшинства; и эти истории, надо сказать, пользуются популярностью, точно так же, как вызывает доверие ложь российского тирана.

Такова, на данный момент, отвратительная ежедневная рутина мира. Как же нам следует отвечать ей? Как уже было сказано, это мои собственные слова: настоящее принадлежит людям, облеченным властью, однако будущее принадлежит писателям, ведь по нашим книгам – по крайней мере по лучшим из них, тем, что перейдут в это будущее, – будут судить о происходящих в нашем настоящем злодеяниях. Но как же мы можем думать о будущем, когда настоящее вопит, привлекая к себе наше внимание, и что – если мы отвлечемся от будущих поколений и сосредоточим свое внимание на ужасном настоящем моменте, – что полезное и действенное можем мы совершить? Стихотворением не остановить пулю. Романом не обезвредить бомбу. Не все наши сатирики – герои.

Но мы не находимся в беспомощном положении. Даже после того, как Орфея растерзали, разорвали на куски, его отсеченная голова плыла по реке Гебр и продолжала петь, напоминая нам о том, что песня сильнее смерти. Мы можем петь правду и обличать лжецов, мы можем проявлять солидарность со своими товарищами, находящимися на фронтах, и помочь их голосам звучать сильнее, присоединив к ним свои.

И в первую очередь мы должны осознать, что истории всегда в центре происходящего, и лживые нарративы угнетателей оказываются привлекательными для многих. Поэтому нам следует работать над тем, чтобы глушить лживые нарративы, принадлежащие тиранам, популистам и дуракам, и рассказывать истории лучше, чем это делают они, рассказывать такие истории, в которых людям захочется жить.

Сражения разворачиваются не только на полях сражений. Истории, в которых мы живем, – спорные территории. Быть может, нам следует уподобиться джойсовскому Стивену Дедалу, который стремился выковать в кузнице своей души отсутствующую изначально совесть своей расы. Мы можем уподобиться Орфею и петь, глядя ужасу в лицо, и не прекращать свою песню, пока течение не изменится и не наступят лучшие дни.

Перечитывая этот текст почти через одиннадцать месяцев – те одиннадцать месяцев, на протяжении которых моя собственная жизнь изменилась из‑за насилия, порожденного лживыми историями, – я понял, что жизнь, данная мне как второй шанс, не может состоять исключительно из личных радостей. Любовь – она превыше всего, и работа конечно же, но идет война, которую нужно вести сразу на нескольких фронтах: против ревизионизма фанатиков, вознамерившихся переписать историю, что в Нью-Дели, что во Флориде; против сил, цинично стремящихся вычеркнуть из истории Америки два ее изначальных греха – рабовладение, а также угнетение и геноцид коренного населения континента; против фантазий об идеализированном прошлом (когда именно Америка была “великой” в том смысле, в котором ее хотят возродить люди в красных кепках?); против направленной против себя же самой лжи, из‑за которой Британия оказалась вырванной из Европы. Я не смогу сидеть в сторонке, пока гремят эти битвы. И в эту борьбу, в нее тоже, я буду вынужден оставаться включенным.