Ахмед Рушди – Джозеф Антон. Мемуары (страница 98)

Когда он, один у себя в комнате, тщетно пытался убедить себя, что это всего-навсего обычное одиночество писателя за работой, тщетно пытался забыть про вооруженных людей, играющих внизу в карты, и про то, что ему нельзя без разрешения выйти из дома через главный вход, соскользнуть в горечь таких мыслей можно было запросто. Но, к счастью, было в нем нечто такое, что пробуждалось и запрещало ему мириться с поражением, предаваться непривлекательной жалости к себе. Он приказывал себе помнить важнейшие из правил, установленных им для себя. “Отвергать описания действительности, которые предлагают полицейские, политики и духовные лица. Опираться не на эти описания, а на свои собственные суждения и интуицию. Двигаться к возрождению, по меньшей мере – к обновлению. К тому, чтобы снова стать собой, обрести свою собственную жизнь”. Такова была цель. И если он “мертвец в отпуску” – что ж, мертвец тоже может отправиться на поиски. Древние египтяне считали, что, умерев, человек пускается в путешествие, цель которого – возрождение. Ему тоже предстоит путешествие из Книги Мертвых в “яркую книгу жизни”.

И мог ли он совершить что-нибудь более жизнеутверждающее, яснее знаменующее собой победу жизни над смертью, победу его личной воли над ополчившимися на него силами, чем принести в мир новую жизнь? Вдруг он почувствовал, что готов. Он сказал Элизабет, что согласен: они попытаются завести ребенка. Все проблемы – вопросы безопасности, хромосомная транслокация – сохранялись, но его это уже не заботило. Новорожденная жизнь будет устанавливать свои правила, будет требовать того, в чем нуждается. Да! Он хочет второго ребенка. В любом случае было бы неправильно с его стороны лишить Элизабет материнства. Они пробыли вместе три с половиной года, она любила его, терпела его, отдавала ему все сердце. И теперь не она одна хотела ребенка. После того как он сказал: Да, давай это сделаем, она весь вечер не могла себя сдерживать: сияла, обнимала его, целовала. К ужину в память об их первом “свидании” была припасена бутылка тиньянелло. Он постоянно дразнил ее, что в тот вечер в квартире Лиз Колдер она после ужина “на него спикировала”. Она не соглашалась: “Все было наоборот, это ты на меня спикировал”. Теперь, три с половиной странных года спустя, они сидели у себя дома после хорошего ужина, и бутылка отличного тосканского красного вина была почти допита. “Почему бы тебе опять на меня не спикировать?” – сказал он.

1994 год начался с неудачи. “Нью-Йорк таймс” взяла назад свое предложение о синдицированной колонке[187]. Французское отделение синдиката пожаловалось, что сотрудникам и помещению будет грозить опасность. Вначале было непонятно, одобрили ли это решение владельцы газеты и знают ли они о нем вообще. Но через пару дней выяснилось, что Сульцбергеры в курсе и что предложение действительно отменено. Глория Б. Андерсон, глава нью-йоркского отделения синдиката, выразила сожаление, но ничего поделать не могла. Она сказала Эндрю, что первоначальное предложение сделала по чисто коммерческим соображениям, но потом начала читать Рушди – и стала его поклонницей. Это было приятно, но бесполезно. Прошло четыре года с лишним, прежде чем Глория позвонила опять.

“Малахит” была из операций по охране самой-самой. Другие члены подразделения “А” называли ее “работой, которой можно гордиться”, и, хотя ветераны “Малахита” Боб Мейджор и Стэнли Долл, скромничая, посмеивались над такими утверждениями, это была несомненная правда. Люди, осуществлявшие операцию “Малахит”, выполняли, по мнению их сослуживцев, самую опасную и самую важную работу. Другие “всего-навсего” охраняли политиков. А они защищали принцип. Полицейские четко это понимали. Обидно, что стране это было далеко не так ясно. В Лондоне в палате общин имелись два парламентария-тори, всегда готовых задавать вопросы о стоимости его охраны. Было очевидно, что большинство депутатов от Консервативной партии считает охрану зряшной тратой денег и желает ее прекращения. И он тоже желает, хотел он им сказать. Никто сильнее его не мечтал, чтобы он вернулся к обычной жизни. Но Дик Вуд, новый руководитель операции “Малахит”, сказал ему, что иранская разведка “все так же усердно” старается найти искомый объект. Рафсанджани давным-давно дал добро на его устранение, и потенциальным убийцам больше не надо обращаться к нему за разрешением. Их задача номер один остается прежней. Вскоре после этого разговора глава МИ-5 Стелла Римингтон сказала по Би-би-си в ежегодной лекции памяти Димблби[188], что “целенаправленные попытки выследить и убить писателя Салмана Рушди, судя по всему, продолжаются”.

Вновь пришло время вечеринки Особого отдела. Элизабет попыталась было очаровать Джона Мейджора, но тот не поддался – “не клюнул”, по одному из любимых выражений Самин. Элизабет расстроилась: “Я чувствую, что подвела тебя”, – что, конечно, было нелепо. Мейджор, впрочем, пообещал Фрэнсис Д’Соуса сделать 14 февраля заявление, так что какая-то польза от этого вечера все-таки была. И министр внутренних дел Майкл Хауард тоже выказал дружелюбие. Во время вечеринки охранники повели их на экскурсию по этажам Особого отдела. Они зашли в “резервную комнату”, и там дежурный полицейский позволил ему заглянуть в “книгу шизиков” и ответить на грязный телефонный звонок одного “шизика”. Они побывали в архиве на двадцатом этаже, откуда открывается великолепный вид на Лондон, увидели секретные папки, которые им нельзя было открывать, и журнал со свежими паролями, использование которых означало, что поступил анонимный звонок, предупреждающий о настоящей бомбе, заложенной Ирландской республиканской армией. Странно было, что, несмотря на компьютеризацию, так много всего хранилось в небольших папках-коробках.

После вечеринки охранники повезли их с Элизабет в излюбленный полицейскими винный бар “Эксчейндж”. Все они, почувствовал он, стали по-настоящему близки друг другу. Под конец вечера парни, сказав, что хотят “быть с ним откровенными”, предупредили его, что в городе действует некий “матерый гад” и им какое-то время надо будет соблюдать “особую осторожность”. Через неделю он услышал, что этот “гад” дал гадам помельче, пробудив их от гадостной спячки, указания о том, как с ним расправиться. Так что теперь его активно искали несколько гадов, чтобы сделать с ним то, ради чего гадов пробуждают от спячки.

Приближалась пятая годовщина фетвы. Он позвонил Фрэнсис, помирился с ней и с Кармел, но в тот момент у него было очень мало желания обсуждать продолжение кампании. В том году друзья приложили максимум усилий к тому, чтобы снять с него часть бремени. Джулиан Барнс написал великолепную статью для “Нью-Йоркера”, остроумную и основанную на тщательно собранном материале, – анализ происходящего, осуществленный человеком, знающим его и симпатизирующим ему. Кристофер Хитченс опубликовал статью в “Лондон ревью оф букс”, а Джон Дайамонд – в таблоиде, где, так сказать, на территории противника дал бой попыткам таблоидов опорочить человека. Драматург Рональд Харвуд встретился ради него с Генсеком ООН Бутросом БутросомТали. “Бу-Бу был настроен очень сочувственно, – рассказывал ему потом Ронни. – Он спросил, пытались ли британцы использовать обходные дипломатические каналы – подключить индийцев или японцев, ведь иранцы, он сказал, обращают на них внимание”. Он не знал ответа, но подозревал, что ответ отрицательный. “Он сказал – если британцы хотят, чтобы он сам сделал попытку, то Дуглас Херд должен его попросить официально”. Он задался вопросом, почему это до сих пор не было сделано.

Между тем по всей континентальной Европе СМИ в преддверии годовщины отзывались о нем положительно. За пределами Великобритании в нем видели симпатичного, остроумного, храброго, талантливого и достойного уважения человека. Его фотографировал великий Уильям Кляйн[189], и затем Кляйн признался Кэролайн Мичел, что ему очень понравилось его снимать: “Он очень милый и забавный”. “Если бы только я мог встречаться с кем захочу в маленьких компаниях, – сказал он Кэролайн, – может быть, я положил бы конец всей ненависти и презрению. Кстати, идея – как насчет того, чтобы организовать небольшой интимный ужин для меня, Хаменеи и Рафсанджани?” – “Принимаюсь работать над этим прямо сейчас”, – ответила Кэролайн.

Международный парламент писателей в Страсбурге избрал его председателем и попросил написать нечто вроде декларации о намерениях. “Мы [писатели] – шахтеры и ювелиры, – написал он, в частности, – правдолюбцы и лжецы, шуты и лидеры, полукровки и пасынки, родители и любовники, архитекторы и разрушители. Мы – граждане многих стран: конечной, четко очерченной страны зримой реальности и повседневности, соединенных штатов ума, небесноинфернального царства желания, свободной республики языка. Вместе они охватывают намного большую территорию, нежели та, что подвластна любому из государств мира; но их способность обороняться от этих государств порой выглядит очень слабой. Слишком часто творческий дух объявляют врагом те крупные и мелкие властители, кому не нравится наша способность творить картины мира, не согласующиеся с их более примитивными и менее великодушными взглядами, подрывающие эти взгляды. Лучшее из литературы уцелеет, но мы не можем ждать отдаленного будущего, чтобы избавить ее от оков цензуры”.