Ахмед Рушди – Джозеф Антон. Мемуары (страница 85)

Он приехал в Стокгольм получить премию Курта Тухольского, присуждаемую писателям, которые подвергаются преследованиям, и выступить перед Шведской академией. Иран, конечно, осудил вручение ему премии. Выступил верховный судья Ирана, выступил и щедрый на награды аятолла Саней. Неуважаемый верховный палач! – начал он было воображаемое письмо, но бросил. Есть люди, которые не заслуживают писем, даже воображаемых. Мой дорогой Саней с “Баунти”![154] Покорнейше прошу обратить Ваше внимание на возможность мятежа. Не исключено, что Вам и Вашим дружкам уготована судьба Блая в утлой лодчонке, молящегося о том, чтобы доплыть до Тимора.

Заседания Шведской академии проходят в красивом зале в стиле рококо на верхнем этаже старинного здания стокгольмской биржи. Вокруг длинного стола – девятнадцать стульев, обитых светло-голубым шелком. Один из стульев – для короля, если он захочет прийти; если не захочет, как неизменно случалось, стул будет пустовать. На спинках других стульев – римские числа от I до XVIII. Когда академик умирает, избирается новый и занимает его стул, пока ему тоже не приходит пора переместиться в более обширную небесную академию. Ему мгновенно вспомнился “Человек, который был Четвергом” – оптимистический триллер Г. К. Честертона об анархистской группировке, семерым руководителям которой присваиваются конспиративные клички по названиям дней недели. Его, однако, окружали не анархисты. Ему было дозволено войти в литературную святая святых, в зал, где присуждаются Нобелевские премии, – войти, чтобы выступить перед сумрачно-дружественным собранием серых кардиналов. Ларс Гюлленстен (XIV) и Керстин Экман (XV), покинувшие академию в знак протеста против малодушного нежелания их коллег отреагировать на фетву, отсутствовали. Их незанятые стулья выражали упрек. Это опечалило его: он надеялся принести примирение. Приглашение со стороны академии было своего рода компенсацией за ее прежнее молчание. Само его присутствие здесь означало ее поддержку. У стола по соседству с пустым королевским седалищем поставили девятнадцатый стул, без номера, он сел на него, произнес свою речь и отвечал на вопросы, пока академики не были удовлетворены. Элизабет, Фрэнсис и Кармел, допущенные на правах зрителей, сидели на стульях вдоль стены.

В сердцевине спора по поводу “Шайтанских аятов”, сказал он, за всеми обвинениями и всей руганью стоит вопрос чрезвычайной глубины и важности: кому должна принадлежать власть над повествованием? Кто имеет – кто должен иметь – право не только рассказывать истории, с которыми и в которых мы все живем, но и определять, как эти истории можно рассказывать? Ибо рядом с этими историями – с так называемыми великими повествованиями – и внутри них живет каждый из нас. Нация – одна история, семья – другая, религия – третья. Как человек творческой профессии он знал, что есть единственно верный ответ на этот вопрос: такое право имеют – или должны иметь – все без исключения. Мы все должны иметь возможность требовать великие повествования к ответу, спорить с ними, высмеивать их, настаивать, чтобы они изменялись, отражая меняющеесе время. Мы должны быть вольны говорить о них почтительно, непочтительно, страстно, язвительно – как угодно. Это наше право как членов открытого общества. По сути дела, наша способность рассказывать заново, творить заново историю нашей культуры – вернейший показатель того, свободны ли в действительности наши общества. В свободном обществе дискуссия по поводу великих повествований не утихает никогда. Дискуссия как таковая – вот что важно. Дискуссия и есть свобода. А вот в закрытом обществе те, кому принадлежит политическая или идеологическая власть, неизменно стремятся пресечь эти споры. Мы расскажем вам всю историю, говорят они, и мы вам объясним, что она означает. Мы вам объясним, как эту историю надлежит рассказывать, и вам запрещается рассказывать ее по-другому. Если вам не нравится, как мы ее рассказываем, вы – враги государства или вероотступники. У вас нет никаких прав. Горе вам! Мы явимся по вашу душу, и вы узнаете, какова цена вашего отщепенства.

Человек – “животное, рассказывающее истории” – должен иметь свободу, чтобы травить свои байки.

А в конце встречи он получил подарок. Через улицу от зала находится известный ресторан Den Gyldene Freden (“Золотой мир”), принадлежащий академии. После каждого из еженедельных заседаний те из Восемнадцати, что в нем участвовали, ужинают в отдельном кабинете ресторана. По приходе каждый платит “Золотому миру” серебряной монетой с девизом академии: Snille och smak. Талант и вкус. Уходя, академики получают свои монеты обратно. Вообще-то эти монеты не для широкой публики, но, уходя в тот день, он уносил одну из них в кармане.

В Нью-Йорке на сей раз не было ни кортежа из машин, ни лейтенанта Боба, обеспокоенного тем, как Элизабет может использовать вилку. (Он перелетел океан на “Скандинавских авиалиниях”, причем кружным путем – через Осло.) Сотрудники службы безопасности провели его через аэропорт – и все. Публичных выступлений не предполагалось, и поэтому американская полиция более или менее предоставила его самому себе. Он получил несколько дней почти полной свободы, самой большой свободы за четыре года без малого. Он остановился в квартире Эндрю Уайли, полицейские же, пока он там был, дежурили внизу в машинах. За это время он помирился с Сонни Мехтой. И поужинал с Томасом Пинчоном.

Одно из лучших качеств Эндрю – незлопамятность. “Вы с Сонни должны наладить отношения, – сказал он. – Вы же очень давние друзья. Это было бы самое правильное”. К тому, чтобы протянуть оливковую ветвь, подталкивали и деловые соображения. В дальней перспективе “Рэндом хаус” выглядело самым подходящим издательством, чтобы перекупить права на “Шайтанские аяты” в мягкой обложке. О том, что это сделает “Пенгуин”, нечего было и думать, и, поскольку книги издательства “Гранта букс” распространялись через тот же “Пенгуин”, трудно было рассчитывать и на долгосрочные отношения с “Грантой”, несмотря на всю дружескую преданность Билла и на весь его героизм. «Мы не можем терять из виду цель, – сказал Эндрю, – а цель наша – нормальная публикация всех твоих книг, включая “Аяты»”. Теперь, когда благодаря консорциуму барьер мягкой обложки взят, появилась возможность, считал он, убедить Сонни, что тот может, ничего не боясь, публиковать новые книги этого автора и взять на себя долгосрочную ответственность за выпуск его прежних книг. “Не сразу, – сказал Эндрю, – но, возможно, после того, как они опубликуют следующий роман. Я действительно думаю, что они это сделают. И им стоит это сделать”. Эндрю и Гиллон начали действовать и договорились с Сонни и издательством “Кнопф” о публикации “Прощального вздоха Мавра”. Они, кроме того, умиротворили Билла, который был очень огорчен, узнав об их плане. Но Билл был прежде всего другом и только потом издателем, и у него было достаточно большое сердце, чтобы он увидел правоту Эндрю. Он, спасший от Сонни “Гаруна”, теперь без всякой злобы согласился с тем, что ему будет отдан “Мавр”.

Перед тем как договор мог быть подписан, им с Сонни надо было “зарыть топор войны”, и в этом состояла главная цель поездки в Нью-Йорк. Кроме того, Эндрю связался с агентом (и женой) Пинчона Мелани Джексон, и живущий в затворничестве автор “Радуги тяготения” согласился на встречу. В итоге две встречи были объединены в одну. Он и Пинчон поужинали с Сонни в его квартире в центральной части Манхэттена. Они с Сонни обнялись, и разрыв был преодолен, а о “Гаруне” не упоминали. Такова была молчаливая манера Сонни – он предпочитал двигаться вперед, обходя щекотливые темы, – и возможно, это было к лучшему. Потом пришел Пинчон – он выглядел ровно так, как должен был выглядеть Томас Пинчон. Высокий, в красно-белой ковбойке и синих джинсах, с сединой, как у Альберта Эйнштейна, и передними зубами, как у кролика Багза Банни. Первые полчаса разговор был принужденным, но потом Пинчон расслабился и пустился в подробный рассказ об истории американского профсоюзного движения и о своем членстве в профсоюзе разработчиков технической документации в те давние дни, когда он был таким разработчиком в компании “Боинг”. Странно было представлять себе всех этих авторов руководств пользователей как адресатов великого американского романиста, о котором они, вероятно, думали лишь как об авторе брошюр по технике безопасности на сверхзвуковом ракетном комплексе “CIM-io Бомарк”, не подозревая, что осведомленность Пинчона об этих ракетах вдохновила его на необычайные описания обстрелов Лондона ракетами “Фау-3” во время Второй мировой войны. Заговорились далеко за полночь. В какой-то момент Пинчон спросил: “Вы, ребята, не устали, а?” Они устали, и еще как, но вместе с тем думали: Это же Томас Пинчон, какой тут может быть сон.

Когда Пинчон наконец ушел, он подумал: Отлично, теперь мы друзья. Когда я буду приезжать в Нью-Йорк, мы, может быть, иногда будем встречаться за тарелкой и рюмкой, и постепенно мы узнаем друг друга лучше.

Но больше они не встречались.

Опьяняющие денечки! Они с Гитой катались в парке на багги, и хотя одна пожилая женщина крикнула “Вау!”, больше никто и глазом не повел. Он позавтракал с Джандоменико Пикко, который сказал ему: “Ключевой фактор – США”. Он гулял в Баттери-парке, бродил по Линкольн-центру. В кабинете Эндрю у него произошла волнующая встреча с Майклом Герром, который вернулся в Америку и поселился в Казеновии – в городке своего детства в дальней части штата Нью-Йорк, откуда рукой подать до Читтенанго, где родился Л. Фрэнк Баум, автор “Волшебника страны Оз”. А Сонни устроил в его честь вечеринку, на которую пришли Пол Остер, Сири Хустведт, Дон Делилло, Тони Моррисон, Сьюзен Сонтаг, Анни Лейбовиц и Пол Саймон. Лучший, на его взгляд, момент этого вечера освобождения, когда он вновь оказался внутри того единственного из миров, где он когда-либо хотел обитать, настал, когда Бетт Бао Лорд[155] с совершенно серьезным лицом, действительно желая получить ответ, спросила Сьюзен Сонтаг: “Сьюзен, у вас есть какие-нибудь интересные причуды?”