Ахмед Рушди – Джозеф Антон. Мемуары (страница 47)

– Я этим займусь, – сказал Билл. – Мы эту проблему решим.

Двум женщинам, которых он раньше не знал, суждено было сыграть в его истории важную роль. Фрэнсис Д’Соуса и Кармел Бедфорд. Кармел, крупную ирландку, отличавшуюся горячностью суждений, “Статья 19” назначила секретарем Международного комитета защиты Рушди; Фрэнсис, которая недавно возглавила “Статью 19”, была ее начальницей. Комитет, созданный совершенно независимо от человека, которого он намеревался защищать, для борьбы с “вооруженной цензурой”, пользовался поддержкой Совета по искусству, ПЕН-клуба, Национального союза журналистов, Общества авторов, Гильдии писателей и многих других организаций. Он не имел к его возникновению никакого отношения, но год от года его взаимодействие с Фрэнсис и Кармел делалось все более тесным, и они стали его незаменимыми политическими союзницами.

Они видели его очень разным – угнетенным, воинственным, благоразумным, жалеющим себя, управляемым, слабым, солипсистски настроенным, сильным, мелочным, решительным – и, что бы ни было, всегда стояли с ним бок о бок. Фрэнсис – хрупкого сложения, элегантная, темноволосая, когда надо – сурово сосредоточенная, когда весело – по-детски смешливая, – женщина поразительная. Она работала и в джунглях Борнео, и в афганских горах с муджахеддинами. У нее быстрый, острый ум и большое материнское сердце. Ему повезло с этими companeras[93]. Надо было очень много всего сделать.

Ему опять разрешили пользоваться сотовым телефоном, и они, встревоженные, позвонили ему. В офис “Статьи 19” неожиданно пришла Мэриан и сказала, что намерена на правах жены взять на себя ведущую роль в кампании по его защите. Ему нужен, заявила она, какой-то рупор, и этим рупором будет она. “Мы просто хотели уточнить, – сказала ему Фрэнсис со своей обычной осторожностью, – поддерживаете ли вы это, хотите ли, чтобы так было”. – “Нет!” – чуть не заорал он. Это было прямо противоположно тому, чего он хотел: ни при каких обстоятельствах Мэриан не должна была иметь ничего общего с этой кампанией, ей нельзя было позволять говорить ни от имени комитета, ни от его имени. “Ясно, – промолвила Фрэнсис задумчиво. – Мне и самой так показалось”.

Мэриан оставляла ему злые сообщения: банальный кризис супружеских отношений приобрел из-за того, что их жизнь стала похожа на триллер, черты гротескной мелодрамы. Почему ты мне не звонишь? Я буду говорить с газетчиками. Он ей позвонил, и на какое-то время она унялась. Но потом заявила газете “Индепендент”, что, хотя “с душевным здоровьем у человека все в полном порядке, человек живет жизнью параноика и шизофреника”. Она не сказала определенно, кого имеет в виду под словом “человек”.

Позвонила и Кларисса. Она хотела, чтобы он купил ей новый дом. У нее возникло ощущение, что ей надо переехать, и, поскольку причина в нем, ему надо будет возместить ей расходы. Это его долг перед ней и сыном.

Затем – опять жизнь в гостиницах, которые содержали отставные полицейские (выбор таких вариантов оказался богатым): сначала в Истоне, графство Дорсет, потом в Солкоме, графство Девон. Вид в Девоне открывался превосходный: внизу – Солкомский залив, освещенный солнцем, с плывущими по нему парусниками, вверху – кружащие чайки. Билл трудился над тем, чтобы снять ему дом в Эссексе. “Дай мне несколько дней”, – сказал он.

Его друг Нуруддин Фарах предложил стать посредником между ним и исламским интеллектуалом Али Мазруи, чтобы попытаться выйти из тупика, возникшего из-за фетвы. “Хорошо, – сказал он Нуруддину, – но я не собираюсь ни извиняться, ни изымать книгу”. Через некоторое время Нуруддин признал, что попытка не удалась: “Они требуют больше, чем ты согласен им дать”. За годы фетвы к нему еще не раз будут обращаться люди, утверждающие, что у них есть “особые каналы”, благодаря которым проблему можно решить, и предлагающие свое посредничество. В числе прочих – пакистанец Шейх Матин, обратившийся к Эндрю в Нью-Йорке, и британско-иранский бизнесмен сэр Дэвид Эллайенс. Неизменно эти попытки оканчивались ничем.

Позвонил Билл и сообщил новость, которая его, Билла, наполовину позабавила, наполовину взбесила.

– Твое стихотворение, – сказал он. – Брадфордский совет мечетей хочет, чтобы его запретили.

В последнем номере журнал “Гранта”, в нарушение своего правила не печатать поэзию, опубликовал его стихотворение о том, какие чувства он испытывает, под названием “6 марта 1989 года”. Оно заканчивалось строчками, подтверждающими его решимость

не умолкать. Петь, беснованью вопреки, петь (хоть мечты и гибнут в облаке тоски) хвалу всем бабочкам, надетым на штыки.

“Ты не хочешь со мной жить, потому что я писательница, – сказала Мэриан в последнем из сообщений, надиктованных на автоответчик. – Но у тебя нет монополии на талант”. Она хотела опубликовать свой рассказ Croeso i Gymru о том, как они “были в бегах в Уэльсе”. И написать про бомбу перед магазином “Либерти”.

Телефон был для него источником жизни, но порой он приносил неприятные новости. Из Дели позвонила Анита Десаи[94]. Она была угнетена тем, какими “отгороженными друг от друга” стали люди. Она побывала в гостях у подруги – продюсера Шамы Хабибуллы, – и там была семидесятишестилетняя мать Шамы Атья Хосейн, видная писательница, автор книги “Солнечный свет на разбитой колонне” и некогда приятельница его матери. Атья пожаловалась, что из-за истории с “Шайтанскими аятами” у нее много неприятностей. “В моем возрасте это несправедливо”, – сказала она.

Он постоянно поддерживал связь с Эндрю и Гиллоном. Отношения с “Вайкинг – Пенгуин” стремительно портились. Встал вопрос об издании “Шайтанских аятов” в мягкой обложке, и похоже было, что Питер Майер ищет способа отказаться от этого. Эндрю и Гиллон просили Майера организовать личную встречу, и он ответил, что любая такая встреча может состояться только в присутствии Мартина Гарбуса – юриста издательства “Пенгуин”. Это было ново: оказывается, встреча автора и издателя – этого автора и этого издателя – возможна только при участии юриста. Это показывало, насколько широка стала трещина.

Он позвонил Тони Лейси, старшему редактору британского филиала “Вайкинга”, и Тони постарался его успокоить: мол, все будет в порядке. Он позвонил Питеру Майеру, и разговор с издателем успокоения не принес. Он сказал Питеру, что говорил с сотрудниками Особого отдела и их совет состоял в том, что безопаснее всего – безопаснее всего — будет действовать обычным порядком. Любое отклонение от нормального поведения противники книги воспримут как признак слабости, что побудит их броситься в атаку с удвоенной яростью. Если нормальная издательская практика состоит в том, чтобы через девять месяцев или год после издания книги в твердом переплете выпускать ее в мягкой обложке, так надо поступить и сейчас. “Нам дают другие советы по части безопасности”, – сказал на это Питер Майер.

Они оба понимали: для того чтобы книга оставалась в печати, дешевое издание в мягкой обложке играет ключевую роль. Если такого издания нет, наступает момент, когда книга в твердом переплете перестает продаваться и исчезает из магазинов. В отсутствие дешевого издания роман, по существу, будет изъят из продажи. Кампания против него увенчается успехом. “Вы знаете, за что мы боремся, – сказал он Майеру. – Это долгая борьба. Итак, если подытожить: будете вы печатать мягкую обложку или нет? Да или нет?” – “Это варварский подход, – ответил Майер. – Я не могу мыслить в таких терминах”.

Вскоре после этого разговора “Обсервер” таинственным образом получил довольно точные сведения об обмене мнениями насчет дешевого издания и опубликовал их, изображая в выгодном свете осторожную позицию “Пенгуина”. Люди из “Пенгуина” отрицали сотрудничество с газетой. Однако Блейк Моррисон, литературный редактор “Обсервера”, сказал ему, что у газеты есть “источник внутри издательства” и что цель публикации, по его мнению, – “прикончить дешевое издание”. Судя по всему, началась грязная война.

Питер Майер – крупный мужчина с вечно всклокоченными волосами, этакий плюшевый медведь, знаменитый своей привлекательностью для женщин, мягкоголосый, с оленьими глазами, предмет восхищения многих коллег-издателей – теперь, сотрясаемый судорогами “дела Рушди”, все больше походил на кролика, внезапно выхваченного из темноты автомобильными фарами. История неслась на него как грузовик, и в нем враждовали между собой, доводя его прямо-таки до паралича, две совершенно несовместимые системы координат, два дискурса: дискурс принципиальности и дискурс страха. Его чувство долга не вызывает сомнений. “От нашей реакции на противостояние из-за “Шайтанских аятов” зависело, насколько свободно мы сможем в будущем заниматься поисками истины; лишиться этой свободы значило бы лишиться издательского дела в привычном для нас понимании и, если мыслить шире, гражданского общества в привычном для нас понимании”, – сказал он в интервью годы спустя. И когда опасность была наибольшей, когда на передовой было жарче всего, он не сдавал позиций. Он получал угрозы в свой адрес и в адрес своей юной дочери. Приходили письма, написанные кровью. Собаки-ищейки и аппаратура для поиска бомб в издательской экспедиции, охранники на каждом шагу – из-за всего этого помещения издательства в Лондоне и Нью-Йорке походили не на офисы, а на зону боевых действий. Были опасения по поводу возможных взрывов, были эвакуации, угрозы, поношения. И все-таки фронт удалось удержать. Это останется в истории издательского дела как одна из ее славных глав, как одна из великих битв в защиту идеи, ради принципа свободы, и Майера будут помнить как лидера этой героической команды.