Ахмед Рушди – Джозеф Антон. Мемуары (страница 148)

Его выбор состоял в том, чтобы верить в человеческую природу и в универсальность человеческих прав, этических норм и свобод, противостоять релятивистским заблуждениям, на которых основывались в своих нападках религиозные фанатики (мы ненавидим вас, потому что мы не такие, как вы) и их защитники на Западе, зачастую, как это ни удивительно, принадлежавшие к числу левых. Если художественная литература чему-нибудь учит, она учит тому, что человеческая природа – великая постоянная, в какой бы культуре, в каком бы месте и в какое бы время ты ни жил, и что этос человека – способ его бытия в мире – и есть, как две тысячи лет назад сказал Гераклит, его даймон, руководящее начало, которое формирует его жизнь; или, в более сжатой и привычной формулировке: характер – это судьба. Нелегко было оставаться верным этой идее в то время, когда в небо над Граунд Зеро поднимался гибельный дым, когда у каждого на уме было убийство тысяч людей, чья судьба не вытекала из их характеров: какими бы усердными тружениками, верными друзьями, любящими родителями или великими романтиками они ни были, самолетам не было дела до их этоса; и теперь, увы, судьбой может стать терроризм, судьбой может стать война, наши жизни уже не только в нашей власти. И тем не менее настаивать на верховенстве нашей природы было, пожалуй, еще важнее именно сейчас, среди ужаса; необходимо было говорить о личной ответственности человека, о том, что убийцы морально ответственны за свои преступления, что их нисколько не извиняют ни вера, ни гнев на Америку; в эпоху чудовищно раздутых идеологий необходимо было помнить о человеческом измерении, об отдельном человеке, по-прежнему настаивать на нашей глубинной человечности, продолжать, образно говоря, заниматься любовью в зоне боевых действий.

Романы открывают нам ту истину, что наше “я” неоднородно, многолико, что человеческая личность сложна, раздроблена, противоречива. Со своими родителями ты не тот человек, что с детьми, твое трудовое “я” отличается от любовного, и в зависимости от времени суток и настроения ты можешь думать о себе как о человеке высокорослом, или тощем, или нездоровом, или как о спортивном болельщике, или как о консерваторе, или как о человеке, испытывающем страх, или как о человеке, страдающем от жары. Все писатели и читатели знают: человек широк, и не что иное, как широта его натуры, позволяет читателям находить точки соприкосновения с госпожой Бовари, Леопольдом Блумом, полковником Аурелиано Буэндиа, Раскольниковым, Гэндальфом Серым, Оскаром Мацератом, сестрами Макиока, сотрудником детективного агентства “Континентал”, графом Эмсуортом, мисс Марпл, бароном на дереве и механическим посланцем Сэло с планеты Тральфамадор из романа Курта Воннегута “Сирены Титана”. Читатели и писатели могут переносить это знание о широте человеческой натуры в мир за пределами книжных страниц и находить с помощью этого знания точки соприкосновения с другими людьми. Можно болеть за разные футбольные команды – но голосовать за одну партию. Можно голосовать за разные партии – но соглашаться в том, как лучше всего растить детей. Можно расходиться в вопросах воспитания – но одинаково бояться темноты. Можно бояться разного – но любить одну и ту же музыку. Можно с отвращением относиться к музыкальным вкусам друг друга – но молиться одному Богу. Можно не иметь ничего общего в религиозном плане – но болеть за одну футбольную команду.

Литература знала это, всегда знала. Литература пыталась открыть Вселенную, увеличить, пусть ненамного, общую сумму того, что человек может воспринять, понять, чем в конечном итоге он может быть. Великая литература доходила до границ известного и своим напором стремилась расширить рубежи языка и формы, повысить возможности, сделать мир более просторным. Но стояла эпоха, которая толкала людей обратно, ко все более узкому самоопределению, к тому, чтобы называть себя всего лишь одним словом: сербом, хорватом, израильтянином, палестинцем, индуистом, мусульманином, христианином, бахаи или евреем; и чем уже становилось самоопределение, тем выше была вероятность конфликта. Взгляд литературы на человеческую природу поощрял понимание, сочувствие, способность отождествить себя с теми, кто отличается от тебя, но мир толкал всех в другую сторону – к узости, к фанатизму, к межплеменным и межрелигиозным распрям, к войне. Многие, очень многие не хотели, чтобы Вселенная открывалась, предпочитали, наоборот, прикрыть ее поплотнее, и когда художники приближались к границе и пытались на нее надавить, они зачастую чувствовали мощный обратный напор. И тем не менее они делали то, что должны были делать, – даже ценой своего благополучия, а порой и жизни.

Поэта Овидия император Август сослал в чертову дыру на Черном море под названием Томы. До конца дней поэт умолял властителя позволить ему вернуться в Рим, но безрезультатно. Жизнь Овидия была отравлена; но его поэзия пережила Римскую империю. Поэт Мандельштам умер в одном из сталинских лагерей, но его поэзия пережила Советский Союз. Испанского поэта Лорку убили головорезы-фалангисты генералиссимуса Франко, но поэзия Лорки пережила диктатуру Франко. Искусство сильно, художник не столь силен. Искусство способно, пожалуй, само за себя постоять. Но художнику нужна защита. Собратья-художники предоставляли ему защиту, когда он в ней нуждался. С этих пор он будет стараться, в свой черед, предоставлять ее тем, кому она понадобится, тем, кто пытается расширить границы, переходит их и – да, да! – кощунствует; всем художникам, не желающим смириться с тем, что светский или духовный властитель проводит на песке черту и не велит через нее переступать.

Он прочел Таннеровские лекции в Йельском университете. Они назывались “Шаг за черту”.

Что же касается битвы из-за “Шайтанских аятов”, по-прежнему трудно было сказать, чем она кончается: победой или поражением. Распространению книги не удалось помешать, ее автора не удалось заставить замолчать, но погибшие остались погибшими и возникла атмосфера страха, в которой подобные книги стало трудней публиковать и, пожалуй, даже трудней писать. Примеру ислама быстро последовали другие религии. В Индии индуистские экстремисты подвергали нападкам фильмы, кинозвезд (известнейший актер Шах Рух Хан стал мишенью яростных протестов только потому, что высказался за участие пакистанских крикетистов в турнире в Индии) и научные труды (в частности, написанную Джеймсом Лэйном биографию маратхского правителя-воина Шиваджи, которая так “оскорбила” современных почитателей этого монарха, что они атаковали научную библиотеку в Пуне, где Лэйн занимался некоторыми из своих изысканий, и уничтожили много невосстановимых старинных документов и других памятников). В Великобритании сикхи подвергли нападкам сикха – автора пьесы “Бесчестье”, которую они не одобрили. А исламисты совершали новые акты насилия. В датском городе Орхусе в дом карикатуриста Курта Вестергора после публикации так называемых “датских карикатур”, вызвавших гнев исламских экстремистов, ворвался сомалиец, связанный с радикальной группировкой “Аль-Шабаб” и вооруженный топором и ножом. В Америке издательство Йельского университета, опубликовавшее книгу, где обсуждалась ситуация с “датскими карикатурами”, побоялось включить в книгу сами эти карикатуры. В Великобритании издателю книги о младшей жене пророка Мухаммада пришло на домашний адрес письмо со взрывчаткой. Понадобится куда более долгая борьба, чтобы можно было говорить о том, что эпоха угроз и страхов осталась позади.

В конце 2001 года Королевская шекспировская компания повезла постановку по “Детям полуночи” в Америку, где ее намеревались показывать в Анн-Арборе, штат Мичиган, а затем в театре “Аполло” в Гарлеме; после одного из нью-йоркских спектаклей его должны были проинтервьюировать на сцене, а ведь это была его мечта, одна из самых сумасшедших: сыграть в “Аполло”. Одновременно он работал над романом “Клоун Шалимар”. Ведь кто он такой, в сущности? Рассказчик сказок, создатель образов, творец того, чего нет на самом деле. Самое умное – отдалиться от мира комментариев и полемики и вновь посвятить себя тому, что он больше всего любит, искусству, с молодых лет завладевшему его сердцем, умом и духом, опять поселиться в краю “давным-давно, в незапамятные времена”, в краю “кан ма ка” – “то ли было, то ли не было” – и пуститься в пешее путешествие к истине по водам выдумки.

Со своего места в будущем, позволяющего на диккенсовский манер подчистить хвосты, ему видно, как расцвел музыкальный талант его племянницы Мишки, с каким удовлетворением учит маленьких детей его племянница Майя, как вышла замуж его племянница Мина, дочь его отколовшейся от родных сестры Банно. Ему видно, с каким успехом трудится Зафар и как он доволен жизнью, видно, в какого отличного юношу обещает вырасти Милан. Они с Элизабет снова в хороших отношениях. Билл Бьюфорд развелся, вступил в новый, более счастливый брак и с успехом публикует свои книги о кулинарии. Найджела Лоусон стала невероятно популярным автором книг о кулинарии и вышла замуж за коллекционера произведений искусства Чарльза Саатчи. Фрэнсис Д’Соуса получила титул баронессы, а затем, в 2011 году, стала первой женщиной-спикером в палате лордов. Вильям Нюгор отошел от дел, и руководить издательством “Аскехауг” начал его сын Мадс. Мэриан Уиггинс стала преподавать литературу в Университете Южной Калифорнии. Джеймс Фентон и Даррил Пинкни покинули Лонг-Лиз-Фарм и перебрались в Нью-Йорк. На Полин Мелвилл, проникнув в ее дом на Хайбери-Хилл, напал опасный преступник, но ей удалось вырваться и вылезти в окно. Напавшего поймали и посадили в тюрьму. Жизнь продолжалась. Дела шли настолько хорошо, насколько они идут обычно, и намного лучше, чем он мог надеяться в тот мрачный День святого Валентина в 1989 году.