Ахмед Рушди – Джозеф Антон. Мемуары (страница 136)

Турне по восьми американским городам прошло спокойно, если не считать того, что в Лос-Анджелесе организаторы большой книжной ярмарки “БукЭкспо Америка” отказались пустить его на территорию. Зато его пригласили в этом городе в Плейбой-мэншн[262], чей владелец явно оказался более храбрым человеком, чем организаторы БЭА. Морган Энтрекин, глава издательства “Гроув ⁄ Атлантик”, выпустил книгу Хью Хефнера “Столетие секса: история сексуальной революции по версии «Плейбоя»”, и за это ему позволили устроить в особняке вечеринку для книжной публики. Книжная публика в назначенное время потянулась в гору по Холмби-Хиллз, а потом взволнованно пила тепловатое шампанское в шатре на лужайке посреди Хефнерландии под презрительными взглядами смертельно скучающих официанток-“крольчушек”. Посреди вечера к нему подскочил Морган в обществе молодой блондинки с милой улыбкой и невероятной фигурой. Это была Хедер Козар, новоизбранная Подружка года, очень юная девушка с великолепными манерами, которая с обескураживающим упорством называла его “сэр”. “Очень жаль, сэр, но я не читала ни одной вашей книги, – извиняющимся тоном сказала она. – Честно говоря, я мало книг читаю, я от них устаю, и мне спать хочется”. Да, согласился он, да, со мной часто бывает ровно то же самое. “Но есть такие книги, сэр, – добавила она, – например, “Вог”, что мне, чувствую, надо их читать, чтобы не отстать от событий”.

Он вернулся в Лондон, ему подправили веки, взгляд у него стал нормальным, потом отпраздновали двухлетие Милана, потом – двадцатилетие Зафара, потом ему исполнилось пятьдесят два. В день его рождения к ужину пришли Самин со своими двумя девочками, Полин Мелвилл и Джейн Уэлсли, а через несколько дней он отправился с Зафаром на центральный корт Уимблдона, где в полуфинале Сампрас победил Хенмана. Если бы не полицейские, жизнь можно было бы считать почти нормальной. Старые тучи, возможно, мало-помалу рассеивались, но собирались новые тучи. “Противоречие между Э. и мной из-за вопроса о жизни в Нью-Йорке угрожает нашему браку, – писал он в дневнике. – Выхода я не вижу. Нам придется проводить время раздельно: мне в манхэттенской квартире, ей в Лондоне. Но как вынести разлуку с этим милым малышом, которого я так люблю?”

В середине июля они на девять недель отправились в Бриджгемптон в дом Гробоу, и в эти-то недели он и поддался своей милленаристской иллюзии.

Даже если ты не верил, что приближающийся миллениум – конец тысячелетия – сулит второе пришествие Христа, тебя могла соблазнить романтическая “милленаристская” идея, что такой день, наступающий раз в тысячу лет, может принести великую перемену и что жизнь – жизнь всего мира, но еще и жизнь конкретного человека в нем – в новом тысячелетии, возможно, станет лучше. Что ж, надеяться – это не запрещено, подумал он.

В начале августа 1999 года милленаристская иллюзия, которая возьмет над ним власть и изменит его жизнь, явилась ему в женском обличье – где бы вы думали – на острове Либерти. Ну разве не смешно, что он встретился с ней под статуей Свободы? В художественной литературе символика этой сцены показалась бы избыточной и тяжеловесной. Но жизнь как она есть порой вдалбливает в тебя свое так, чтобы ты уж точно усвоил, и в его жизни как она есть Тина Браун и Харви Уайнстайн[263] устроили на острове Либерти вечеринку на широкую ногу, отмечая рождение своего журнала “Ток”, которому не суждено было долголетие, и в небе расцветали фейерверки, и Мейси Грей пела: I try to say goodbye and I choke, I try to walk away and I stumble[264], и список гостей охватывал весь человеческий спектр от Мадонны до него самого. В тот вечер он не встретился с Мадонной лицом к лицу, а то, может быть, спросил бы ее про слова, которые ее помощница Каресс сказала телепродюсеру, пославшему Мадонне экземпляр “Земли под ее ногами” в надежде на благосклонный отзыв из уст знаменитости – ведь главной героиней книги была пусть вымышленная, но рок-певица, звезда первой величины. “О нет, – заявила Каресс. – Мадонна не прочла эту книгу. Она ее растерзала”. (Несколько лет спустя, когда они с Зэди Смит[265] встретили Мадонну на вечеринке журнала “Вэнити фэр” по случаю вручения “Оскаров”, она говорила только о ценах на недвижимость в лондонском районе Марбл-Арч, и он не решился поднять вопрос о растерзанной книге – не решился еще и потому, что они с Зэди из последних сил сдерживали смех, глядя на высокого, породистого молодого итальянского жеребца, который, похоже, сумел произвести впечатление на госпожу Чикконе. “Вы ведь итальянка? – соблазнительно шептал он ей, низко наклонив голову. – Мне это сразу видно…”)

Элизабет осталась в Бриджгемптоне с Миланом, а он поехал в город с Зафаром, Мартином и Исабель. К деревьям на острове Либерти были подвешены лампочки, от воды налетал освежающий летний ветерок, они никого здесь не знали, да и попробуй разгляди в густеющих сумерках, кто есть кто, но в этом не было ничего плохого. И вот под китайским фонариком у пьедестала, на котором высилась огромная медная дама, он лицом к лицу встретился с Падмой Лакшми и сразу понял, что уже видел ее – вернее, видел ее фотографию в итальянском журнале, где поместили и его снимок, – и ему вспомнилось, что он тогда подумал: “Если когда-нибудь с ней познакомлюсь – все, моя песенка спета”. Теперь он сказал: “Вы – та красивая индианка, которая вела программу на итальянском телевидении, а потом вернулась в Америку, чтобы стать актрисой”. Она не верила, что ему могло быть о ней известно, и поэтому начала сомневаться, что он – тот, кем она его сочла, и заставила произнести его имя и фамилию, после чего лед был сломан. Нескольких минут разговора им хватило, чтобы обменяться телефонами, и на следующий день, когда он ей позвонил, номер был занят, потому что она в этот момент звонила ему. Он сидел в своей машине у бухты Микокс-Бэй на Лонг-Айленде, смотрел на сверкающую воду и чувствовал, что его песенка спета.

Он был женатый человек. Дома его ждали жена и двухлетний сын, и, не будь обстановка в семье такой, какой она была, до него дошла бы очевидная истина, что видение, в котором, казалось, воплотились все его чаяния – мисс Свобода из плоти и крови, – не что иное, как мираж, и что броситься к ней, словно она существует на самом деле, значит навлечь беду на себя, причинить немыслимую боль жене и взвалить непомерную ношу на плечи самой Иллюзии – американки индийского происхождения, у которой были честолюбивые замыслы и тайные планы, не имевшие ничего общего с исполнением его глубинных желаний.

Ее имя и фамилия были диковинкой – именем, рассеченным надвое матерью после развода. Она родилась в Дели (хотя большая часть ее семьи, принадлежавшей к тамильским брахманам, жила в Мадрасе), и поначалу ее звали Пад-малакшми Вайдьянатхан, но Вайдьянатхан, ее отец, бросил ее и ее мать Виджаялакшми, когда девочке был всего год. Виджаялакшми немедленно избавилась от фамилии бывшего мужа, превратив свое имя, как и имя дочери, в имя и фамилию. Вскоре она эмигрировала с дочкой в Америку, получила ответственную должность медсестры в онкологическом центре Слоуна и Кеттеринга в Нью-Йорке, затем переехала в Лос-Анджелес и снова вышла замуж. Падма впервые встретила отца, когда ей было без малого тридцать лет. Еще одна женщина, рано лишившаяся одного из родителей. Его любовная жизнь раз за разом повторяла один и тот же образец.

“Ты погнался за иллюзией и ради нее принес в жертву свою семью”, – сказала ему потом Элизабет, и была права. Призрак Свободы был миражом, мечтой об оазисе. Эта женщина, казалось, соединяла в себе его индийское прошлое и его американское будущее. Она была свободна от мучивших их с Элизабет опасений и забот, от которых Элизабет никак не могла отрешиться. Она была его мечтой о том, чтобы отрешиться от всего этого и начать сызнова, – американской мечтой, грезой о корабле “Мэйфлауэр”, на котором прибыли в Америку первые колонисты, фантазией еще более манящей, чем ее красота, а красотой она затмевала солнце.

Дома – очередная крупная ссора из-за того, из-за чего они ссорились теперь постоянно. Желание Элизабет в ближайшем будущем завести еще детей, которое он не разделял, вступало в конфликт с его недоосуществленной мечтой обрести в Америке свободу, которой она боялась, и этот конфликт неделю спустя погнал его в Нью-Йорк, где в его номере в “Марк-отеле” Падма сказала ему: “У меня внутри сидит другая “я”, плохая, и когда она выходит наружу, она просто берет то, чего ей хочется”, – но даже это предостережение не заставило его со всех ног ринуться домой, в свою супружескую постель. Его Иллюзия стала слишком могущественна, чтобы ее могли рассеять какие бы то ни было доводы, выдвигаемые действительностью. Нет, она не могла быть той мечтой, с которой он ее отождествлял. Ее чувство к нему – он в этом убедится – было настоящим, но оно было перемежающимся. Честолюбие то и дело овладевало ею настолько, что для чувства не оставалось места. У них была некая совместная жизнь – восемь лет с первой встречи до развода, поставившего точку, немаленький промежуток времени, – и под конец, что было неизбежно, она разбила его сердце, как он разбил сердце Элизабет. Под конец она стала лучшим орудием мести, какое только могла пожелать Элизабет.