Ахмед Рушди – Джозеф Антон. Мемуары (страница 128)

Элизабет хотела второго ребенка, хотела завести его не откладывая. Сердце у него упало. Милан был колоссальным подарком, доставлявшим огромную радость, но еще раз сыграть в генетическую рулетку у него желания не возникало. Двоих прекрасных сыновей ему было более чем достаточно. Но Элизабет, когда ей чего-то хотелось по-настоящему, проявляла недюжинное упорство – можно, пожалуй, даже сказать, упрямство, – и он боялся, что если откажется, то потеряет ее, а вместе с ней и Милана. Сам же он нуждался не в очередном ребенке. Он нуждался в свободе. И неизвестно было, удастся ли ему когда-нибудь удовлетворить эту потребность.

На этот раз она забеременела быстро – она еще кормила Милана грудью. Но теперь им не повезло. Через две недели после того, как беременность подтвердилась, произошла хромосомная трагедия: ранний выкидыш.

После выкидыша Элизабет отвернулась от него и всецело посвятила себя маленькому Милану. Нашли было няню – ее звали Сьюзен, она была дочерью сотрудника Особого отдела, – но Элизабет отказалась ее нанимать. “Мне нужен кто-то всего на час или два в день, – сказала она. – Просто присмотреть немного за ребенком”.

Их жизни стали во многом раздельными. Она даже не желала ездить с ним в одной машине, предпочитая садиться с ребенком в другую. Он почти не видел ее в течение дня, и в большом пустом доме его жизнь, он чувствовал, тоже становилась пустой. Иногда часов в десять вечера они вместе ели омлет, а потом она была “слишком уставшая, чтобы бодрствовать”, а он был слишком взвинчен, чтобы спать. Она нигде не хотела с ним бывать, ничего не хотела с ним вместе делать, не хотела проводить с ним вечера и обижалась, если он заикался о том, чтобы поехать куда-нибудь без нее. Ребенок стал средством ограничения свободы. “Я хочу родить еще двух”, – сказала она без обиняков. Сверх того они мало о чем разговаривали.

Друзья начали замечать, что между ними растет отчуждение. “Она никогда теперь на тебя не смотрит, – обеспокоенно заметила Кэролайн Мичел. – Никогда к тебе не прикасается. В чем дело?” Но он не хотел никому говорить, в чем дело.

Милан начал ходить. Ему было десять с половиной месяцев.

Издательство “Рэндом хаус” приняло “Шайтанские аяты” в мягкой обложке к себе на склад, и сразу же британская пресса начала изо всех сил разжигать страсти. “Гардиан” поместила на первой странице провокационную заметку, где высказывалось предположение, что решение “Рэндом хаус” “возродит” былые неприятности, и в результате они в каком-то смысле не замедлили возродиться. “Ивнинг стандард” пригрозила напечатать сообщение о том, что “Рэндом хаус” так поступило, не посоветовавшись с полицией. Дик Старк, позвонив в газету, уведомил ее, что это неправда, и тогда она пригрозила сообщить, что “Рэндом хаус” берет роман под крыло вопреки мнению полиции. Дик Старк связался с людьми из крепости, украшенной рождественскими елками, и они сказали, что риск “минимален”; это успокоило Гейл Рибак. Консорциум в составе Эндрю, Гиллона и его самого уже пять лет допечатывал книгу в дешевом варианте, так что эта смена склада не заслуживала такого внимания прессы. Издание в мягкой обложке уже было “нормализовано” по всей континентальной Европе, в Канаде и даже в Соединенных Штатах, где роман с эмблемой “Аул букс” без всяких проблем распространяла компания “Генри Холт”. Но несколько недоброжелательных газетных публикаций могли сделать ситуацию в Великобритании совсем иной. “Рэндом хаус” и Особый отдел приложили немало усилий, чтобы унять “Стандард”, и в итоге газета не стала ничего печатать. А “Телеграф” поместила взвешенную, продуманную, абсолютно разумную статью. Риск уменьшился. Тем не менее “Рэндом хаус” установило в издательской экспедиции аппаратуру обнаружения взрывных устройств и предостерегло персонал. Всех, кто занимал в компании высокие должности, по-прежнему беспокоило, что пресса может спровоцировать острую реакцию исламистов. И все же они, что делает им очень большую честь, готовились переиздать роман с эмблемой “Винтидж”. “Я уверен: худшее, как мы могли бы себя повести, – это отступать и откладывать, – сказал Саймон Мастер. – Если уик-энд пройдет без происшествий, мы печатаем”. В России издателям, собиравшимся выпустить “Шайтанские аяты”, пригрозили местные мусульмане. Это вселяло тревогу. Но в Англии, как показал ход событий, ничего плохого не случилось, и наконец-то публикация “Аятов” в мягкой обложке стала осуществляться под эгидой “Винтидж букс”. Восстановилась нормальная издательская практика. Консорциум был распущен.

Кое-что хорошее происходило и в менее крупном масштабе. К нему вновь обратилась Глория Б. Андерсон, глава нью-йоркского отделения синдиката “Нью-Йорк таймс”, – через четыре года после того, как начальство вынудило ее отказаться от своего предложения предоставить ему синдицированную колонку. Теперь, сказала она, все очень хотят, чтобы вы писали для газеты. Припоминать ей былую обиду смысла не было. Это все-таки “Нью-Йорк таймс”, и это даст ему ежемесячную мировую трибуну. К тому же, вероятно, возместит расходы на Фрэнка Шептуна, на уборщицу Берил и, может быть, на няню.

У его племянницы Мишки, бледной, тоненькой как тростинка шестилетней девочки, обнаружились невероятные музыкальные способности – и это в семье, где почти всем медведь на ухо наступил. Теперь за нее сражались школа Перселла и школа Менухина. Самин выбрала Перселла, потому что Мишка не только виртуозно музицировала, но еще и на годы опережала детей ее возраста по обычным предметам, а школа Перселла давала более качественное общее образование. Школа Менухина считалась этакой музыкальной оранжереей, где детей развивают односторонне. Но за свои необычайные дарования Мишке приходилось платить. Она была слишком умна для сверстников и слишком юна для равных ей по развитию, что гарантировало ей одинокое детство. Но в школах Перселла и Менухина она сразила всех наповал, и, несмотря на нежный возраст, уже было ясно, что именно этого – жизни в музыке – она для себя хочет. Как-то раз в семейной машине, когда ее родители обсуждали “за” и “против” двух школ, маленькая Мишка пропищала с заднего сиденья: “Разве не мне это решать?”

В школе Перселла Самин сказали, что Мишка исключительно одарена и они будут счастливы ее принять. Начать ее учить школа могла с сентября – раньше не имела права, слишком уж девочка была мала, – и она стала самой младшей, кому школа предоставила полную стипендию. Абсолютный восторг! На семейном небосклоне поднималась новая яркая звезда, которую предстояло оберегать и направлять, пока она не достигнет такого возраста, что сможет сиять без посторонней помощи.

Ему присудили Большую премию Будапешта по литературе, и он поехал ее получить. В Будапеште мэр города Габор Демски, который в советскую эпоху был ведущим публикатором самиздата, открыл перед ним в своем кабинете застекленный шкаф с ценными книгами, некогда изданными нелегально, а теперь составлявшими предмет его великой гордости. Они печатались на переносном печатном станке из Хаддерсфилда[243], который по ночам тайно перевозили с квартиры на квартиру, причем в разговорах между собой конспиративным обозначением этой чрезвычайно нужной машины служило женское имя. “Хаддерсфилд сыграл важную роль в борьбе с коммунизмом”, – сказал Демски. Потом они с мэром сели в его моторную лодку и с ветерком прокатились по Дунаю. Большая же премия как таковая оказалась с сюрпризом: ему вручили маленький металлический ящичек с гравировкой, в котором, открыв его, он обнаружил новенькие хрустящие американские доллары. Неплохо!

Зафар поехал во Флоренцию учить итальянский и был на седьмом небе. У него сменилось несколько девушек: была оперная певица, с которой он расстался, “потому что вдруг она стала напоминать мне мою маму”, была высокая блондинка на несколько лет старше него. С Иви Долтон они к тому времени сделались лучшими друзьями, и он так сблизился с ее семьей, что его родители порой чуть ли не ревновали его к Долтонам. Сейчас Зафар проводил время в свое удовольствие, собирался на экскурсии в Сиену, Пизу, Фьезоле. У него было не самое легкое детство, и теперь отрадно было видеть, в какого замечательного парня он вырос – полностью уверенного в себе, расправляющего крылья.

Гарольд Пинтер и Антония Фрейзер однажды ужинали у него на Бишопс-авеню. Другими гостями были Роберт Маккрам, двигавшийся немного медленней прежнего, улыбавшийся милой рассеянной улыбкой, и его жена Сара Лайалл, и Гарольд, узнав, что Роберт работает в “Обсервере”, с которым у него в незапамятные времена случилась какая-то политическая ссора, а Сара работает в ненавистной, потому что американской, газете “Нью-Йорк таймс”, выдал один из самых своих шумных, долгих и непривлекательных образчиков пинтерования.

Дорогой Гарольд!

Ты знаешь, как я тобой восхищаюсь, и, надеюсь, понимаешь, что я очень высоко ценю нашу дружбу; но я не могу оставить без комментария события прошлого вечера. Роберт, хороший человек, храбро борющийся с последствиями инсульта, просто не может разговаривать и спорить так же раскованно, как раньше, и твоя атака повергла его в удрученное молчание. Сара, которую я очень люблю, была почти в слезах и, что еще хуже, к своему собственному изумлению, оказалась в положении, когда ей надо было защищать американский сионистский империализм, воплощенный в “Нью-Йорк таймс”. И я, и Элизабет почувствовали, что нашим гостеприимством злоупотребили и вечер испорчен. В общем, ты прихлопнул всех одним махом. Не могу не сказать, что мне все это отнюдь не безразлично. Такое происходит постоянно, и на правах друга я прошу тебя ПРЕКРАТИТЬ. Насчет Кубы, насчет Восточного Тимора, насчет многого другого ты гораздо более прав, чем не прав, но эти тирады – когда тебе, судя по всему, кажется, что другие не заметили того, что возмущает тебя, – просто-напросто утомительны. Я думаю, ты должен перед всеми нами извиниться.