Ахмед Рушди – Джозеф Антон. Мемуары (страница 125)
К тому времени перепалка так увлекла и обрадовала “Гардиан”, что она помещала письма на первой странице. Его ответ Ле Карре появился на следующий день: “Джон Ле Карре… заявляет, что не присоединялся к нападкам на меня, но вместе с тем утверждает, что «ни в жизни, ни в природе нет такого закона, который позволял бы безнаказанно оскорблять великие религии». Беглое исследование этой высокопарной формулировки показывает, что она 1) соответствует тому филистерскому, редукционистскому, радикальноисламистскому взгляду, согласно которому «Шайтанские аяты» – не более чем «оскорбление», и 2) подразумевает, что всякий, кто рассердит публику, придерживающуюся филистерских, редукционистских, радикально-исламистских взглядов, теряет право на безопасное существование… Он пишет, что его больше волнует безопасность издательского персонала, чем мои доходы. Но именно эти люди – издатели моего романа в трех десятках стран и персонал книжных магазинов – поддерживали и защищали мое право на публикацию наиболее страстно. Неблагородно со стороны Ле Карре использовать их, так храбро стоявших за свободу, для аргументации в пользу цензуры. Джон Ле Карре прав в том, что свобода слова не абсолютна. Мы обладаем теми свободами, за какие боремся, и теряем те, какие не защищаем. Я всегда полагал, что Джордж Смайли знал это. Его создатель, похоже, забыл”.
В этот момент в драку без приглашения ввязался Кристофер Хитченс, и его реплика вполне могла довести автора шпионских романов до апоплексии. “То, как Джон Ле Карре ведет себя на ваших страницах, больше всего похоже на поведение человека, облегчившегося в собственную шляпу и затем торопящегося нахлобучить полный до краев головной убор себе на голову, – заметил Хитч с характерной для себя сдержанностью. – В прошлом, рассуждая об открытом подстрекательстве к убийству за денежное вознаграждение, он использовал уклончивые, эвфемистические обороты: ведь у аятолл тоже есть чувства. Теперь он говорит нам, что его главная забота – судьба девушек из издательской экспедиции. Вдобавок он произвольно противопоставляет их безопасность авторским отчислениям Рушди. Можем ли мы считать в таком случае, что его все полностью устраивало бы, если бы «Шайтанские аяты» были написаны и опубликованы бесплатно и распространялись даром, выложенные на лотки без продавцов? Это, возможно, по крайней мере удовлетворило бы тех, кто считает, что нельзя защищать свободу выражения мнений, если не обеспечена свобода от затрат и свобода от риска. В действительности за восемь лет, прошедших с тех пор, как был брошен вызов фетвы, не пострадала ни одна девушка из экспедиции. А когда книжные сети Северной Америки, занервничав, ненадолго изъяли «Шайтанские аяты» из продажи по сомнительным соображениям «безопасности», протест выразили как раз профсоюзы их сотрудников: люди по своей инициативе встали у витрин, демонстрируя поддержку человеческого права купить и прочесть любую книгу. По мнению Ле Карре, это храброе решение приняли обитатели некоего «надежно защищенного лагеря» и оно, кроме того, кощунственно по отношению к великой религии! Нельзя ли было избавить нас от этого знакомства с содержимым его шляпы – пардон, я хотел сказать: головы?”
На другой день пришел черед Ле Карре: “Всякий, кто прочел вчерашние письма от Салмана Рушди и Кристофера Хитченса, вполне может спросить себя: в чьи руки попало великое дело свободы слова? Откуда бы ни исходило послание – с трона ли, где восседает Рушди, из канавы ли, где валяется Хитченс, – смысл его один: «Наше дело абсолютно правое, оно не допускает ни несогласия, ни оговорок; любой, кто в чем-то подвергает его сомнению, – по определению невежественный, высокомерный, полуграмотный недочеловек». Рушди высмеивает мой язык и смешивает с грязью продуманную и хорошо принятую речь, которую я произнес в Англо-израильской ассоциации и которую «Гардиан» сочла нужным перепечатать. Хитченс изображает меня шутом, льющим себе на голову собственную мочу. Они могли бы достойно соперничать с любыми двумя аятоллами-фанатиками. Но долговечна ли их дружба? Рушди сам себя канонизировал, и я поражен, что Хитченс так долго с этим мирится. Рушди, насколько я понимаю, не отрицает, что оскорбил великую религию. Но обвиняет он не себя, а меня, обвиняет – возьмите, между прочим, на заметку его птичий язык – в филистерских, редукционистских, радикально-исламистских взглядах. Я и не знал, что я такой умный. Но я знаю вот что: Рушди ополчился на знакомого противника и, когда тот отреагировал обычным для себя образом, завопил: «Нарушение правил!» Тяготы, которые ему довелось перенести, ужасны, но это не делает его мучеником и – как бы он того ни хотел – не исключает споров о неоднозначном характере его причастности к своей собственной катастрофе”.
Назвался груздем – полезай в кузов, подумал он. “Да, я действительно назвал [Ле Карре] высокомерным, считая эту характеристику довольно мягкой в сложившихся обстоятельствах. «Невежественный» и «полуграмотный» – это шутовские колпаки, которые он сам очень ловко напялил на свою собственную голову… Привычка Ле Карре писать положительные отзывы на свои выступления («продуманную и хорошо принятую речь, которую я произнес…»), несомненно, развилась потому, что кто-то ведь должен их писать, в конце концов… Я не намерен в очередной раз повторять свои подробные пояснения по поводу «Шайтанских аятов» – романа, которым я по-прежнему чрезвычайно горд. Романа, мистер Ле Карре, а не насмешки. Вы ведь знаете, что такое роман, не правда ли, Джон?”
И так далее, и тому подобное. Его письма, заявил Ле Карре, должны стать обязательным чтением для всех британских старшеклассников как пример “культурной нетерпимости, маскирующейся под свободу слова”. Он не хотел продолжать перепалку с Ле Карре, но чувствовал себя обязанным ответить на обвинение в том, что
Ле Карре замолчал, но теперь на ринг выскочил его друг Уильям Шоукросс[234]. “Притязания Рушди возмутительны… от них несет триумфаторским самодовольством”. Это было неуклюже, ибо Шоукросс в прошлом был председателем “Статьи 19”, так что организация сочла необходимым написать письмо, которым отмежевывалась от его обвинений. “Гардиан” не хотелось, чтобы эта история сошла на нет, и редактор газеты Алан Расбриджер, позвонив ему, спросил, не собирается ли он ответить Шоукроссу. “Нет, – сказал он Расбриджеру. – Если Ле Карре хочет от своих друзей, чтобы они ему подвывали, это его дело. То, что мне надо было высказать, я высказал”.
Некоторые журналисты объясняли враждебность Ле Карре обидой из-за его старой отрицательной рецензии на “Русский дом” – а его вдруг охватила печаль из-за случившегося. Тем Ле Карре, что написал романы “Шпион, выйди вон!” и “Шпион, пришедший с холода”, он издавна восхищался. В более счастливые времена они даже выступали с одной сцены, участвуя в кампании солидарности с Никарагуа. Он подумал: не откликнется ли Ле Карре положительно, если он предложит ему оливковую ветвь? Но Шарлотта Корнуэлл, сестра Ле Карре, случайно встретив на улице Северного Лондона Полин Мелвилл, выразила ей свое негодование: “Ну и ну! Этот ваш приятель!” – так что, похоже, страсти в их лагере кипели слишком сильно, чтобы мирная инициатива могла в тот момент иметь успех. Но он жалел о перебранке и чувствовал, что “победителя” в ней нет. Проиграли оба.
Вскоре после этого выяснения отношений его пригласили в “Шпионский центр” выступить перед группой начальников британских разведывательных резидентур, и устрашающая Элайза Маннингем-Буллер из МИ-5, чей облик (наполовину тетя Далия из романов Вудхауза, наполовину королева Елизавета II) полностью соответствовал фамилии, высказалась о Ле Карре с негодованием:
– Он понимает, что делает? – вопрошала она. – Неужели он ничего не соображает? Он что, полный идиот?
– Но разве в прошлом, – спросил он Элайзу, – он не был одним из вас?
Элайза Маннингем-Буллер оказалась из малочисленной и драгоценной категории женщин, которые могут по-настоящему фыркнуть.
– Ха! – фыркнула она, как самая что ни на есть вудхаузовская тетушка. – Он, кажется, проработал у нас минут пять на какой-то малюсенькой должности, но он никогда, милый вы мой, не был на одном уровне с теми, перед кем вы сегодня выступали, и заверяю вас, что после