Агустина Бастеррика – Нечестивицы (страница 18)
В той деревушке дверные замки были взломаны, и мы понимали, что, скорее всего, ничего там не найдём. И всё-таки мы ходили по домам в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы нам пригодиться: еды, консервов или бутылки воды. В одном доме, единственном выкрашенном в красный цвет, на стенах висели картинки с изображениями босых, грязных детей, с большими заплаканными глазами и кусочками хлеба в руках. Картинки никто до нас не тронул. Я долго смотрела на них, пока Цирцея продолжала поиски. А я молча стояла как вкопанная, потому что эти грустные голодные дети гипнотизировали меня, буквально парализовали. Любопытно, кто это захотел повесить такие изображения на стену и любоваться ими каждый день. В тот момент, стоя в пустом доме, полном ненужных картинок, я испытывала лишь ярость, ужасную злость. А также отвращение, но не понимала почему. Я принялась резать картинки своим ножом, и лица всех детей с большими заплаканными глазами исказились. Но при этом я плакала и выкрикивала бессвязные слова, орала от усталости, ревела, потому что у меня не было ни кусочка хлеба и потому что никто не собирался изобразить меня такой, какая я есть, и повесить рисунок на стену. Цирцея прекратила поиски и молча сопровождала меня, будто понимая моё отчаяние.
Мы вышли в сад или туда, где когда-то был сад, превратившийся в бесплодное пространство с засохшими деревьями. Мне нужно было успокоиться, перестать плакать. Я села на землю. Цирцея забралась на одно из деревьев, и я увидела, как она стучит по улью, подвешенному к одной из самых высоких ветвей. Цирцея тогда не звалась Цирцеей, она ещё не была моей волшебницей. Я встала и крикнула ей, чтобы она слезла с дерева, как будто она послушается меня, как будто она могла что-то понять из моих слов. Если мы разрушим улей, то можем погибнуть, я-то хорошо знала, поскольку читала про это детям-тарантулам. Они спрашивали меня, сколько пчелиных укусов могут убить человека. Я отвечала, что ребёнок может погибнуть, если его ужалят пятьсот раз. Они не понимали, много это или мало, и я объяснила им, что в улье могут жить около тридцати тысяч пчёл. И обитатели одного-единственного улья могли бы убить всех нас, да ещё осталось бы много пчёл, способных жалить многих других детей.
Цирцея меня не послушалась. Улей упал и раскололся надвое, но оказался без пчёл. В некоторых старых сотах я нашла мёд, я знала, что его можно есть, так как он обладает свойством храниться вечно. Об этом я тоже читала детям-тарантулам. «Это – вечная пища», – говорила я им. «А что такое вечность?» – спросили они меня. «То, что длится вечно», – отвечала я, хотя потом усомнилась в этом. Ведь мир агонизировал, ведь мир тоже мог исчезнуть. Хотя в тот момент я не думала об этом так, как сейчас, когда пишу при свете свечи, которая понемногу догорает, а на улице дождь и небо почернело. Теперь кислотный дождь не вызывает страха, потому что Лусия пожертвовала собой, а Просветлённые, посланницы света, постановили, что такой дождь безвреден. По их словам, без веры нет заступничества. Слышу, как вода стучит о вёдра, которые мы вместе со служанками выставили в саду.
В тот медовый день я просто размышляла, не в силах сформулировать чёткую мысль. Кончиком ножа я выковыряла из воска немного мёда, который смогла спасти, и сначала дала попробовать Цирцее – из любопытства она уже слезла с дерева. Мы ели мёд очень аккуратно, не теряя ни крошки, потому что не знали, когда снова сможем подкормиться. Цирцея слизывала свою порцию с кончика моего ножа, проявив высокий уровень доверия, которого мы достигли. Иногда я носила её на руках или сажала себе на плечи, чтобы она не так сильно уставала и чтобы чувствовать её ближе. Не избавившись от голода, но довольные тем, что отведали лакомства, вечного в своей мимолётности, мы отправились осматривать остальную часть деревни.
Дверь одного из домов была заперта. Это привлекло моё внимание, поскольку деревня казалась вымершей. Я довольно легко вскрыла замок ножом. Переступила порог, чутко прислушиваясь к звукам, на случай, если столкнёмся с кем-то жестоким, с каким-нибудь взрослым, готовым нас убить. На улице было жарко, поэтому прохлада в доме ощущалась сильно. Цирцея тоже это почувствовала: она шла с распушённым хвостом, обнажив клыки, шерсть – дыбом, словно она знала, что в этом месте присутствует что-то странное, некая скрытая угроза.
Как и остальные дома, которые мы осмотрели, этот тоже был пустым и грязным, но мы услышали непрерывный шум, похожий на скрип дерева. Мы вошли в комнату с распахнутыми окнами, выходящими на участок, где когда-то росли настоящие деревья. А теперь виднелось металлическое дерево, первое, которое мне повстречалось за долгое время. Такие могли покупать только богатые люди, они с их помощью очищали воздух и заменяли погибшие живые деревья. Но без электричества толку от них не было. Улисес сказал мне, что он жил недалеко от места, где был целый
Теперь я понимаю, почему с таким трудом вывожу это слово на бумаге.
И сейчас я вспоминаю произошедшее
Мне больно.
Как унять боль, которая расползается по всему телу, терзает кровь и вгрызается в кости?
И всё-таки мне хочется рассказать о том, что было раньше, что мы увидели в той комнате – кого-то или что-то.
Комната была большая и почти пустая. Свет, проникавший через открытые окна, помог нам заметить, что там было кресло-качалка. Мы почувствовали ледяной холод из-за ветра, дувшего из центра того мёртвого сада.
Кресло непрерывно раскачивалось
взад-
вперёд,
взад-
вперёд.
Это был настойчивый звук, похожий на тот, что издаёт заевшая грампластинка.
Взад-
вперёд,
взад-
вперёд.
Некая болезненная мелодия, которой придавало громкости пустое помещение.
Цирцея в испуге отшатнулась, а я подошла поближе. И первое, что увидела, была женщина с закрытыми глазами, вроде как кормившая грудью младенца, завёрнутого в шкуру животного. Однако, присмотревшись, я заметила, что к груди она прижимает существо, похожее на крысу, но крупнее, хотя и с крысиными зубами и с крысиным хвостом. И существо это грызёт тело женщины. Я отпрянула, прикрыв рот, чтобы не вскрикнуть, ведь не хотелось, чтобы существо меня увидело. Цирцея медленно приближалась, готовясь к нападению, а эта тварь перестала грызть и оскалила клыки, обагрённые кровью. Кажется, существо зарычало или издало звук, похожий на приглушённый смех. Тем временем женщина продолжала раскачиваться, не открывая глаз,
взад-
вперёд,
взад-
вперёд.
И с закрытым ртом затянула очень грустную мелодию, не глядя на нас. А потом начала постукивать по голове это животное, эту огромную крысу с белой, сильно удлинённой мордой и чёрными ушами, с зубами, которые только что пожирали плоть женщины. Существо заглатывало горячее, животрепещущее мясо, свою еду. На мгновение оно перестало жевать и уставилось на нас, готовясь наброситься. Его глаза были абсолютно чёрными и блестели, словно были из стекла. Я кое-как схватила Цирцею и бросилась бежать.
В отчаянии, запыхавшись, я мчалась по главной и единственной улице, по грунтовке без деревьев, а Цирцея извивалась на моих руках: ей не нравится, когда я неожиданно хватаю её. Поэтому я отпустила Цирцею, и мы пошли, постепенно успокаиваясь и отвлекаясь от ужаса, пытаясь осознать увиденное.
Мы покинули ту деревню не ради дальнейших исследований местности, а просто потому, что нуждались в съестном.
В заднем дворике другого пустого дома мы нашли развешанную на бельевой верёвке одежду. Солнце и ветер истрепали её, она порвалась и развевалась, как изодранные флаги. Одежда была грязной от пыли и редких дождей, изветшавшей от кислотных дождей. Много лет я не видела одежду на просушке: люди перестали её стирать или делали это всё реже и реже, так как приходилось экономить воду. Хотя некоторые стирали свою одежду в отравленных реках или вывешивали грязную одежду на солнце, чтобы проветрить, отбелить и продезинфицировать.
Я села и стала разглядывать разноцветные лоскуты. Было что-то успокаивающее в постоянном ритме мелодии, состоящей из движения.
А ещё я размышляла о женщине, подумала о том, как бы её спасти, хотя это не имело смысла: она уже погибала в бреду – чудовищная крыса умерщвляла её.
Я обняла свои ноги, спрятала голову между рук и покачивалась то назад, то вперёд. Хотела успокоиться, но вместо этого заплакала. Я плакала от злости, плакала от усталости, плакала от беспомощности, плакала, вспоминая материнские объятия и то, как сильно я в них теперь нуждаюсь.
Тогда-то Цирцея и сделала мне подношение. Она поймала таракана и оставила его, полумёртвого, у моих ног. Я чуть не вскрикнула от отвращения, но тут же прикрыла рот, чтобы не обидеть её. К тому же я не хотела, чтобы то существо, та тварь услышала меня. Нас уже разделяло много домов, но увиденная женщина продолжала меня пугать. Тем временем таракан едва шевелил лапками, будто дрожал.
Убедившись, что я его не ем, Цирцея немного поиграла с насекомым, которое попыталось уползти, но не смогло. И когда ей надоело за ним гоняться, она его съела. В тот момент я задумалась об имени Цирцея. И вспомнила зачарованные лица детей-тарантулов во время чтения отрывков сказки о девушке, готовившей своему жениху конфеты, шоколадные конфеты с начинкой из кукарач. Еще я вспомнила, что моя мать рассказывала мне о волшебнице, способной превращать людей в животных. Волшебница была дочерью солнца, знала всё о приготовлении чудесных зелий и разбиралась в медицине, поведала мне мама. Дочь солнца жила